— Андрюша, ну что ты жмёшься? Я же вижу, что у тебя есть. Квартира большая, ремонт, машина под окнами... Неужели матери на зубы пожалеешь? — Лариса бесцеремонно стряхнула пепел в горшок с фикусом и с вызовом посмотрела на сына.
Андрей молча смотрел на женщину, сидящую на его кухне. В её голосе не было ни капли просьбы, только требование. Она появилась на пороге три дня назад — с маленькой спортивной сумкой и ворохом претензий к жизни.
— Пятьдесят тысяч, мам. Это всё, что я могу сейчас дать, — Андрей положил на стол конверт.
Рука дрогнула. Он ненавидел себя за эту слабость. За то, что не мог просто выставить её за дверь, как она когда-то выставила его из своей жизни.
Ему было шестнадцать. Тот вечер врезался в память запахом её дешёвых духов и жареной картошки, которую так и не успели доесть.
«Андрюш, дядя Витя зовёт в Сургут, там заработки, перспективы, — она тогда суетливо бегала по комнате, кидая вещи в чемодан. — Ты пока у тёти Любы поживёшь. Ну что ты волком смотришь? Это ненадолго, на месяц, максимум два. Обустроюсь и заберу».
Она поцеловала его в лоб — холодно, дежурно — и уехала. «Два месяца» растянулись на четырнадцать лет. Тётка Люба, сестра отца, женщина святая, но замученная бытом, приняла племянника молча. У неё своих было трое в двушке, Андрей спал на раскладушке, стараясь не дышать, чтобы никого не разбудить. Он ждал звонка каждый день. Первый год. Потом перестал.
— Пятьдесят? — голос матери выдернул его из воспоминаний. Она брезгливо пересчитала купюры. — Негусто. Я думала, ты успешнее. В отца пошёл, тот тоже копейки считал.
— У меня ипотека, мам. Плюс продукты, коммуналка...
— Попрекаешь куском хлеба? — она театрально всплеснула руками, отчего халат распахнулся. — Я тебя родила! Ночей не спала!
Андрею хотелось заорать: «Каких ночей? Ты оставила меня подростком и ни разу не прислала даже открытки на день рождения!». Но он молчал. Внутри, где-то очень глубоко, сидел тот самый брошенный мальчик, который до ужаса боялся снова остаться один. Ему казалось, что если он сейчас даст ей денег, если будет хорошим сыном, она, наконец, оценит. Полюбит. Останется.
Пусть такая — наглая, прокуренная, чужая. Но своя. Родная кровь.
— Ладно, на первое время хватит, — Лариса сунула конверт в карман. — Слушай, а что у тебя с личной жизнью? Тридцать лет, а всё бобылем. Или эта, рыжая, что вчера заходила, и есть твоя пассия?
— Марина — моя невеста.
— Невеста... Да она же страхолюдина — усмехнулась мать. — Нос длинный, ноги кривые. Мог бы и получше найти. Она же явно из-за квартиры с тобой.
— Не смей так говорить о Марине, — тихо, но твёрдо сказал Андрей.
— Ой, да брось! Я жизнь прожила, людей насквозь вижу. Такая же, как и твоя тётка Любка. Та тоже всё из себя святошу строила, а сама наверняка на пособие, что я присылала, себе шубы покупала.
Андрей медленно встал со стула. В ушах зашумело. Тётя Люба, которая работала, чтобы одеть его в школу. Тётя Люба, которая ни копейки не получала от Ларисы, но всегда делила последнюю котлету поровну между ним и своими детьми.
— Ты присылала пособие? — переспросил он.
— Ну... пару раз, в самом начале. Потом трудно было, сам понимаешь, — Лариса отвела глаза. — Но я же мать! Я дала тебе жизнь! Ты обязан меня содержать!
Андрей посмотрел на неё и вдруг понял: перед ним сидит не идеальная мама из его детских фантазий, которую он ждал годами, придумывая оправдания её молчанию. Перед ним — живой человек. Сломанный, эгоистичный, но его мать. Настоящая, со всеми её недостатками. И именно поэтому он не может её бросить, как она когда-то бросила его. Потому что он — не она. Его страх одиночества, который заставлял молчать и терпеть, вдруг обернулся чем-то другим — пониманием. Он не один. У него есть Марина. Есть тётя Люба. Есть друзья. И теперь у него достаточно сил, чтобы помочь матери стать лучше.
— Слушай меня внимательно, — сказал Андрей с решимостью, которой раньше у него, казалось, не было. — Ты останешься, но только на моих условиях.
— Что? — Лариса растерянно моргнула, явно ожидая совсем другого разговора.
— Ты будешь искать работу. Любую. Я дам тебе месяц на адаптацию, помогу с резюме, с поиском. Но сидеть на моей шее ты не будешь.
— Андрюша, мне же пятьдесят два...
— Мне было шестнадцать, — перебил он. — И я справился. Ты справишься тоже. Второе: никаких оскорблений в адрес Марины, тёти Любы или кого бы то ни было. Научишься уважать людей, которые для меня важны, или мы не найдём общий язык.
Лариса приоткрыла рот, но Андрей продолжил:
— Третье: никакого курения в квартире. И последнее — я не обязан тебя содержать. Но я хочу попробовать. Не потому, что ты мать, а потому, что я хочу дать нам обоим шанс. Шанс узнать друг друга заново. Но если ты будешь продолжать манипулировать, ныть и требовать — я не выдержу. И тогда действительно попрошу уйти.
Андрей увидел на её лице растерянность. Настоящую, без театральности.
— Я не умею быть хорошей матерью, — тихо сказала она, и в её голосе впервые промелькнуло что-то похожее на честность. — Я никогда не умела. Мне было двадцать два, когда ты родился, я сама была ребёнком. Испугалась. Сбежала. А потом стыдно стало возвращаться.
— Знаешь, что самое страшное? — Андрей присел напротив. — Не то, что ты уехала. А то, что ты не позвонила. Ни разу за четырнадцать лет. Даже не попыталась.
Лариса отвернулась к окну. По её щеке скатилась слеза — некрасиво, с размазанной тушью.
— Я думала, тебе лучше без меня.
— Нет. Мне было хуже. Но тётя Люба научила меня не сдаваться. И сейчас я не сдамся. Мы попробуем. Если ты готова меняться.
Повисла пауза. Где-то за стеной играла музыка, на улице сигналили машины. Лариса смотрела на сына — на этого взрослого, сильного мужчину, которого она не знала совсем.
— Хорошо, — выдохнула она. — Я попробую. Не обещаю, что получится, но... попробую.
Андрей кивнул. Он не испытывал эйфории, не было желания обнять мать и простить всё разом.
Он построил свою жизнь с нуля, справился со всем. Справится и с этим.
— Завтра идём к тёте Любе, — сказал он. — Ты попросишь у неё прощения. За всё. И спасибо скажешь.
— Андрей...
— Это не обсуждается.
Лариса сглотнула и медленно кивнула.
Вечером пришла Марина. Андрей рассказал ей обо всём, сидя на кухне, пока мать смотрела телевизор в комнате. Марина слушала молча, держа его за руку.
— Ты уверен? — спросила она. — Это будет непросто.
— Уверен. Я хочу попробовать научить её быть мамой. Пусть с опозданием на тридцать лет, но... хочу. Может, она никогда не станет идеальной. Но это моя мать. И я не хочу через двадцать лет жалеть, что не попытался.
Марина прижалась к его плечу:
— Тогда мы справимся. Вместе.
В комнате Лариса выключила телевизор и долго смотрела в темноту. Впервые за много лет ей было по-настоящему страшно. Страшно облажаться. Страшно не справиться. Но ещё страшнее было снова потерять сына — того, которого она толком и не находила.
«Попробую, — подумала она. — Господи, как же страшно. Но попробую».
За окном зажглись фонари. В квартире пахло свежесваренным кофе и сырниками, которые Марина делала на кухне, тихо напевая. Андрей достал телефон и написал тёте Любе: «Завтра приедем. Приготовься. Будет разговор».
Он не знал, что из этого выйдет. Не знал, хватит ли у матери силы воли измениться. Но он знал точно: он дал ей шанс. Последний.
И теперь она не исчезнет из его жизни. Больше он её не потеряет — какой бы она ни была. Он будет ругаться, помогать обустроиться, требовать, направлять. И, может быть, однажды она действительно станет той мамой, которую он когда-то ждал у окна.
А пока — они просто попробуют быть семьёй. Пусть сломанной, склеенной заново, неидеальной.
Но своей.