Утро того вторника выдалось для Вениамина Петровича Хрумкина, редкого специалиста по реставрации старинных музыкальных автоматонов и карильонов, весьма сумбурным. Жизнь в городе Нижне-Заводске вообще не располагала к суете, но бюрократическая машина, как известно, смазки не терпит, а работает исключительно на человеческих нервах. И сегодня Вениамину предстоял поход, сравнимый разве что с экспедицией за «золотым руном», только вместо руна на кону стояла справка формы 002-О/у.
Дело в том, что Хрумкин часто мотался по заброшенным деревням и хуторам, выискивая в пыльных сундуках шестерёнки позапрошлого века. А в глуши, знаете ли, всякое бывает. То кабаны шальные на просёлок выскочат, то лихие люди решат поинтересоваться содержимым багажника его старенького внедорожника. В общем, решил мастер оформить разрешение на гражданское оружие. Не для охоты, боже упаси, зверей он любил, а так — для острастки и душевного равновесия.
Вениамин допил свой цикорий (кофе ему кардиолог запретил, да и вкус у того был, честно говоря, как у жжёной подмётки), пригладил непослушный вихор и окинул взглядом мастерскую. На верстаке лежала разобранная «Птица-певунья» работы французских мастеров XIX века. Механизм капризничал, трибка заедала, но это были приятные хлопоты. А вот предстоящий визит к психиатру вызывал в душе трепет и лёгкий мандраж.
— Ну, с богом, — буркнул Вениамин своему отражению в тусклом зеркале прихожей и вышел на улицу Пирогова.
До поликлиники № 5 он добрался на маршрутке, набитой под завязку хмурыми гражданами. Внутри пахло бензином и чьим-то ядрёным одеколоном «Шипр». Вениамин, притиснутый к поручню, старался думать о прекрасном, например, о принципе работы мальтийского механизма, но мысли предательски соскальзывали на предстоящую экзекуцию. В народе ходили слухи, что местный психиатр, или «мозгоправ», как выражалась местная шпана, обладал рентгеновским зрением и скверным характером.
Поликлиника встретила его запахом хлорки и казённой тоской. Линолеум был стёрт тысячами ног до бетонного основания, а стены выкрашены в тот самый оттенок зелёного, который, по мнению советских дизайнеров, должен был успокаивать, но на деле вызывал желание выть на луну.
Очередь к кабинету № 312 извивалась, как удав, проглотивший кролика. Кто здесь только не стоял: и дюжие охранники, которым нужно было продлить лицензию, и будущие водители с бегающими глазками, и какой-то дедок в тельняшке, травивший байки про службу на флоте.
— Кто крайний? — робко спросил Вениамин, чувствуя себя школьником, забывшим сменку.
— За мной будешь, интеллигенция, — хмыкнул парень в кожанке, похожий на тех, кто в девяностые «держал» ларьки, а теперь, видимо, переквалифицировался в добропорядочного гражданина. — Только бабка там лютая. Долго принимает. Каждому в душу лезет, как, блин, налоговая в карман.
Встали. Стоим. Час стоим, полтора. Народ уже начал звереть потихоньку. Кто-то в телефоне залипает, кто-то кроссворды мучает. Вениамин же, чтобы снять стресс, достал из кармана пластинку мятной резинки. Закинул в рот, начал меланхолично жевать. Это помогало сосредоточиться. Вкус ментола немного перебивал больничный дух, и на душе становилось спокойнее.
Наконец, дверь скрипнула, и из кабинета вывалился красный, как рак, мужик, бормоча под нос что-то про «старую грымзу» и «совсем совесть потеряли».
— Следующий! — донёсся из недр кабинета скрипучий, но властный голос.
Вениамин вздохнул, поправил лямку сумки и шагнул в неизвестность.
Кабинет был маленьким, душным и заваленным бумагами так, что казалось, будто здесь находится архив всей области за последние сто лет. Стопки папок громоздились на подоконнике, на шкафах и даже на полу, образуя причудливые лабиринты. А в центре этого бумажного царства, за монументальным столом, восседала ОНА.
Аглая Власьевна, психиатр с полувековым стажем, напоминала классический «божий одуванчик», но с подвохом. На голове у неё красовался накрахмаленный белый чепчик с кружевами, сдвинутый залихватски набекрень. Вениамин опешил. Он таких головных уборов не видел со времён черно-белых фильмов про доктора Айболита. Маленькая, сухонькая, в очках с толстенными линзами, которые делали её глаза огромными и проницательными, она, казалось, видела его насквозь — вместе с его редкой профессией, любовью к жареной картошке и страхом перед стоматологами.
— Садитесь, — пробубнила Аглая Власьевна, даже не взглянув на вошедшего. Её рука, сжимавшая дешёвую шариковую ручку, летала по листу бумаги с пугающей скоростью.
Вениамин тихонько опустился на стул, который жалобно пискнул под ним. Положил на край стола свой «бегунок» — обходной лист, уже украшенный печатями нарколога и окулиста.
— Здравствуйте, — вежливо сказал он.
В ответ — тишина. Только шуршание бумаги и скрип ручки. Аглая Власьевна писала так, словно строчила донос на самого императора или заканчивала десятый том «Войны и мира».
Сидим. Молчим. Вениамин по привычке продолжал работать челюстями, перекатывая мятный комочек за щекой. Он только что покурил на крыльце, чтобы унять дрожь в руках, и не хотел дышать на доктора табаком. Всё-таки дама, хоть и в возрасте. Этикет, понимаешь.
Вдруг Аглая Власьевна замерла. Ручка зависла над бумагой, как коршун перед атакой. Она медленно, очень медленно подняла глаза (поверх очков!) на Вениамина.
— А вы знаете, милейший, что жевать «жвачку» в присутствии пожилой женщины и врача — это, мягко говоря, НЕПРИЛИЧНО? — Голос её был тихим, но в нём звенели стальные нотки.
Вениамин поперхнулся. Ему стало жарко. Он почувствовал себя нашкодившим первоклассником, которого завуч поймал за курением в туалете.
— Ох, простите великодушно, — пробормотал он, заливаясь краской. — Я просто... это... нервы, знаете ли. Да и запах перебить хотел, чтобы вам не неприятно было...
Он судорожно выковырял резинку изо рта, огляделся в поисках урны, не нашёл её, и, сгорая от стыда, завернул комочек в фольгу и запихнул обратно в пачку сигарет.
— Виноват. Исправлюсь. Больше не повторится.
Аглая Власьевна вернулась к своим записям. Она даже бровью не повела, словно и не было этого инцидента. Взяла его бегунок, раскрыла пухлую медицинскую карту, которую медсестра принесла заранее, и что-то черкнула.
Потом, не глядя на Вениамина, прокомментировала вслух, чеканя каждое слово:
— Легко поддаётся чужому влиянию. Бесхребетен.
У Вениамина отвисла челюсть.
— Позвольте! — воскликнул он, привстав со стула. — Но вы же сами только что сделали мне замечание! Я проявил вежливость, уважение к вашему возрасту и статусу! При чём тут влияние? Это же элементарное воспитание!
Бабуля невозмутимо перевернула страницу. Ручка снова заскрипела, выписывая приговор.
— Склонен к агрессии. Вспыльчив. Не умеет держать себя в руках.
Тушите свет, приехали. Вениамин почувствовал, как в груди закипает глухое раздражение, переходящее в отчаяние. Дыхание спёрло, в горле встал ком. Ему захотелось стукнуть кулаком по столу и заорать: «Да вы что, издеваетесь?!», но внутренний голос, мудрый и осторожный, вдруг зашептал: «Ша, Веня! Тихо. Это проверка. Это капкан. Скажешь хоть слово — всё, прощай лицензия, здравствуй жёлтый дом. Молчи, дурак, за умного сойдёшь».
И Вениамин заткнулся. Он медленно выдохнул, сцепил пальцы в замок на коленях так, что они побелели (нет, стоп, пальцы просто крепко сцепились, без драматизма), и уставился в точку на стене, где висел древний плакат «Мойте руки перед едой».
Сидим. Молчим.
Минута проходит. Слышно, как в коридоре кто-то чихнул.
Три минуты. Слышно, как в дальнем углу кабинета жужжит муха, бьющаяся о стекло.
Пять минут. Аглая Власьевна пишет. Пишет вдохновенно, иногда хмыкает, иногда подчеркивает что-то с нажимом. Может, она мемуары пишет? Или список покупок? Или переписывает его диагноз на латынь в стихах?
Вениамин начал паниковать по-настоящему. В голове крутились страшные слова: ШИЗОФРЕНИЯ, ПСИХОПАТИЯ, СОЦИАЛЬНО ОПАСЕН. Сейчас она нажмет тревожную кнопку под столом, ворвутся санитары, скрутят его, болезного реставратора, и увезут в комнату с мягкими стенами. И прощай, «Птица-певунья», прощай, охота за шестерёнками.
«Молчи, Веня. Представь, что ты часовой механизм. Ты — швейцарские часы. Тик-так. Тик-так. Эмоций нет. Только механика», — уговаривал он сам себя.
Прошло ещё какое-то время. Казалось, вечность.
Аглая Власьевна, не отрывая взгляда от бумаг, пробубнила:
— Замкнут. Заторможен. Легко впадает в депрессию и апатию. Признаки аутизма налицо.
У Вениамина внутри всё оборвалось. «Ну всё, — подумал он. — Это финиш. Сейчас мне не то что на оружие справку не дадут, у меня и водительские права отберут, и даже вилку в столовой выдавать не будут. Скажут — опасен для общества».
Он решил, что теперь будет молчать, даже если потолок рухнет, даже если в кабинет войдет живой динозавр. Он превратился в камень. В статую. В сломанный автоматон, у которого кончился завод.
Он сидел и смотрел на трещинку на потолке, напоминающую русло реки Амазонки. Ему уже ничего не хотелось. Только домой, к своим железякам.
Тишина стала густой, как кисель.
Сидим. Молчим.
Семь минут. Десять.
Вениамин уже смирился с судьбой. Он начал мысленно составлять завещание, кому оставить свои инструменты — набор отверток Bergeon и старинные тиски.
И тут, когда надежда уже собрала чемоданы и направилась к выходу, Аглая Власьевна вдруг отложила ручку. Аккуратно закрыла колпачок. Медленно подняла голову.
Её лицо, до этого напоминавшее застывшую маску сурового инквизитора, вдруг преобразилось. В уголках глаз собрались лукавые морщинки. Она посмотрела на Вениамина тем самым хитро-шкодливым взглядом, которым старуха Шапокляк смотрела на крокодила Гену перед очередной пакостью, но в этом взгляде не было зла. Там плясали озорные бесенята.
Она придвинула к себе его бегунок, размашисто поставила печать «ЗДОРОВ» и расписалась.
— Ладно, иди уж... стрелок ворошиловский, — хмыкнула она, протягивая бумагу. — Нормальный ты мужик. Выдержанный.
Вениамин, не веря своим ушам, взял листок. Руки слегка дрожали (совсем чуть-чуть).
— В смысле? — выдавил он хрипло. — А эти... диагнозы? Агрессия? Апатия?
Аглая Власьевна хихикнула, поправив свой нелепый чепчик.
— Да скучно мне тут, милок! — она махнула рукой. — Ходят всякие, бубнят, права качают или трясутся, как осиновые листья. А я, может, тоже развлечься хочу. Проверяю вас на вшивость. У оружия, знаешь ли, предохранитель должен быть не только в железе, но и в голове. У тебя, я вижу, предохранитель надёжный. Не повёлся на провокацию, не стал орать, не стал ныть. Просто сидел и терпел. Значит, дров не наломаешь.
Вениамин выдохнул так шумно, что листки на столе врача вздрогнули.
— Ну вы даёте, Аглая Власьевна... Я уж думал — сухари сушить.
— Сухари — это вредно для зубов, — назидательно сказала бабуля. — А ты, я смотрю, мастер? Руки у тебя... — она кивнула на его пальцы, испачканные маслом и с мелкими шрамами от инструментов. — Тонкая работа?
— Реставратор я, — улыбнулся Вениамин, чувствуя, как отпускает напряжение. — Музыкальные шкатулки чиню, часы старинные.
— О как! — глаза старушки загорелись. — А у меня дома часы с кукушкой. Трофейные ещё, отец с войны привез. Кукушка там захрипела лет десять назад, да и дверца заедает. Возьмешься глянуть? А то эти современные мастера только батарейки менять умеют, тьфу!
Вениамин расплылся в улыбке. Это был его язык, его территория.
— А то как же! Конечно, возьмусь. Запишите адрес, как буду в вашем районе — заскочу. Кукушку вылечим, голос поставим, будет как Паваротти петь.
— Ну-ну, Паваротти мне не надо, пусть просто время показывает и душу радует, — проворчала она уже совсем по-доброму, записывая адрес на клочке бумаги. — Держи, мастер. Ступай. И жвачку больше не жуй при дамах, это я тебе серьёзно говорю. Зашквар это, как сейчас молодёжь выражается.
Вениамин вышел в коридор, прижимая к груди заветную справку, как величайшую драгоценность. Очередь встретила его настороженными взглядами.
— Ну чё, братан? — спросил парень в кожанке. — Живой?
— Живой, — подмигнул ему Вениамин. — Нормальная там бабуля. Мировая. Просто подход знать надо.
Он пошёл по длинному коридору к выходу, чувствуя невероятную лёгкость. Солнце, пробиваясь сквозь пыльные окна поликлиники, рисовало на полу золотые квадраты. Жизнь налаживалась. Впереди были экспедиции, находки, запах тайги и спасенная кукушка для доктора в чепчике.
А в кабинете № 312 Аглая Власьевна уже кричала:
— Следующий!
И этот «следующий», бедолага-очкарик, вздрогнул всем телом, готовясь к самому главному экзамену в своей жизни. Но Вениамин знал: если у парня есть стержень, он пройдёт. А если нет — так, может, и не нужно ему ружье?
Ведь, как верно заметила старая докторша, главный предохранитель — он всегда в голове.
Полистав свои записи, Вениамин вышел на крыльцо. Воздух казался сладким. Он достал пачку сигарет, нащупал там скомканную фольгу с резинкой, хмыкнул и выбросил её в урну. НЕТ уж, хватит. Пожевали. Теперь — только работа.
Он шёл по улице, насвистывая мелодию из той самой «Птицы-певуньи», которую ему предстояло оживить. И казалось ему, что весь этот город, со всей его суетой, очередями и нервотрёпкой — это тоже огромный, сложный, но всё-таки добрый механизм, который просто иногда нужно смазать терпением и человеческим отношением. И тогда он снова заиграет чистую и светлую музыку.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!