Из серии «Светлые истории»
Солнце в городе Заречинске всегда вставало с некоторой ленцой, словно старый кот, потягивающийся на подоконнике. Оно медленно перебирало лучами черепичные крыши, щекотало флюгеры и наконец, с чувством выполненного долга, проваливалось в окна дома номер двенадцать по улице Сиреневой.
В квартире на втором этаже Серафима Ильинична, которую весь двор за глаза и в глаза звал просто — «Графиня», сидела перед кухонным столом. Перед ней, словно фишки в казино, были разложены разноцветные блистеры, баночки и капсулы. Это был её ежедневный пасьянс, её личная битва за связь с реальностью.
— Ну и что мы имеем на текущий момент? — вслух спросила она у солнечного зайчика, пляшущего на сахарнице.
В голове шумело, как в старом радиоприёмнике, который никак не может поймать волну и шипит помехами. Серафима Ильинична знала: СКЛЕРОЗ — это не просто диагноз, это, если хотите, философия. У него есть свои законы, свои этапы, как в компьютерной игре, в которую день и ночь рубится соседский оболтус Петька.
Стадии эти она выучила наизусть, как когда-то учила роли в областном театре драмы.
Первая стадия — когда ты ТАБЛЕТКИ забыла выпить. Это ещё ерунда, лаг системы.
Вторая стадия — когда ты забыла, выпила ты их или нет. Это уже баг посерьёзнее.
Третья — когда забываешь сам факт того, что ТАБЛЕТКИ нужно пить.
Четвёртая — когда слово «таблетка» вызывает недоумение, как иероглиф.
И пятая, финальная, джекпот — когда ты забываешь, что такое УТРО.
— Я, пожалуй, зависла на второй, — констатировала Серафима, постукивая пальцем по столу. — Оперативка перегружена, кэш забит.
Она с подозрением посмотрела на маленькую жёлтую пилюлю. Лежала та на блюдце или уже была проглочена полчаса назад с кефиром? В желудке была тишина, никаких подсказок организм не давал.
— Эх, бабка, бабка, — вздохнула она. — Флешка твоя сбоит. Ну да ладно.
Она решительно смахнула лекарства в ящик. Плевать. Если выпила — хорошо. Если нет — значит, сегодня организм работает на честном слове и одном крыле. Зато пятое состояние — блаженное неведение — начинало казаться ей не пугающим финалом, а вполне себе желанным отпуском. ПОКОЙ. Вот чего не хватало в этой суетливой жизни.
Серафима Ильинична накинула на плечи вязаную шаль, поправила седой локон, выбившийся из причёски, и вышла во двор. Двор на Сиреневой был отдельным государством со своим президентом, оппозицией и службой новостей.
Роль президента и по совместительству главного критика исполнял Игнат Кузьмич, отставной полковник с усами, похожими на два еловых веника. Он сидел на лавке под старым каштаном и чинил детский самокат.
— Здравия желаю, Кузьмич! — крикнула Серафима, спускаясь с крыльца. — Как бодрость духа? Движок не троит?
Игнат Кузьмич поднял на неё выцветшие, но всё ещё ясные глаза.
— А, Графиня... Привет. Да какой там движок. Карбюратор барахлит, ходовая скрипит. Техосмотр давно просрочен. Ты сама-то как? Опять с утра в облаках витаешь?
— Я не витаю, Игнат, я данные архивирую, — парировала она, присаживаясь рядом. — Слушай, у меня к тебе дело государственной важности. Ты не помнишь, какой сегодня день?
Кузьмич нахмурился, покрутил в руках гаечный ключ.
— Среда, кажется. Или четверг. А что, у нас на сегодня намечен какой-то кипиш?
— Вот и я думаю... — Серафима потёрла висок. — Чую, что должна я что-то сделать. Что-то важное, светлое. Прямо вот файл в голове мигает: «Срочно!». А открыть не могу. Пароль забыла.
Мимо них пронёсся вихрь на скейтборде — тот самый Петька, тринадцатилетний сосед. На нём была безразмерная толстовка с надписью на английском, а в ушах торчали белые «затычки».
— Йоу, пипл! — затормозил он, лихо развернув доску. — Чё сидим, кого ждём? Туса намечается?
Кузьмич неодобрительно крякнул:
— Петр, выражайся яснее. Мы люди старой прошивки, твой сленг нам драйвера сносит.
— Да ладно вам, дед Игнат, не будьте токсиком, — рассмеялся Петька. — Погода — огонь, вайб позитивный. Баб Сима, вы сегодня прям на стиле! Шаль — зачёт. Винтаж?
Серафима улыбнулась. Ей нравился этот мальчишка. Он был живой, настоящий, и от него пахло не корвалолом, а жвачкой и ветром.
— Петенька, друг мой сердечный, — обратилась она к нему. — Выручай. У нас тут с полковником системный сбой. Мы забыли, какой нынче праздник.
Петька почесал затылок под кепкой, потом достал смартфон, быстро пробежался пальцами по экрану.
— Так, гуглим... День взятия Бастилии — мимо. День гранёного стакана — рано. О! Сегодня же Всемирный день доброты. Ну, и день каких-то там мигрирующих птиц.
— Доброты... — протянула Серафима. Слово это каталось на языке, как сладкая карамелька. — Точно! НЕТ, не то. Было что-то личное. Что-то, связанное с нами.
Она посмотрела на окна второго этажа. Там, на балконе, сушились чьи-то синие штаны и, лениво перебирая лапами, висел рыжий кот Барсик. И тут, словно кто-то щёлкнул выключателем в тёмной комнате, в памяти всплыл образ. Пирог. Большой, румяный пирог с капустой, который она пекла ровно год назад.
— Кузьмич! — она хлопнула соседа по колену. — У нас же годовщина!
Полковник вздрогнул и уронил ключ.
— Чего? Свадьбы? Так мы вроде не женаты, Графиня. Ты меня не пугай, у меня сердце слабое.
— Да тьфу на тебя, солдафон, — махнула она рукой. — Годовщина создания нашего «Клуба Забывчивых, но Счастливых»! Помнишь, год назад мы так же сидели, и ты сказал: «Главное, Сима, не то, что мы ЗАБЫЛИ, а то, что мы ещё ПОМНИМ». И мы решили каждый месяц собираться и пить чай.
Кузьмич просветлел лицом. Усы его дрогнули в улыбке.
— Точно. Было дело. База данных восстановлена. Значит, с меня наливка?
— С тебя — самовар раздуть. А я... — Серафима осеклась. — А я пирог должна была испечь. Но я забыла купить капусту. И муку. И вообще, кажется, забыла, как включается духовка.
Её лицо погрустнело. Вторая стадия плавно перетекала в беспомощность. Это было самое обидное — желание было, энергия бурлила, а инструментарий подводил.
Петька, наблюдавший за этой сценой, вдруг щёлкнул пальцами.
— Спокуха, народ! Без паники. Сейчас всё порешаем. Я — ваш волонтер, типа суппорт службы поддержки. Баб Сима, у тебя бабло... э-э-э, финансы есть?
— Пенсия в серванте, под слоником фарфоровым, — машинально ответила она.
— Отлично. Я мигом в маркет. Затарюсь по списку. А вы пока локацию готовьте. Кузьмич, тащи стол во двор. Будем оупен-эйр мутить.
— Чего мутить? — переспросил полковник.
— Пикник на свежем воздухе! — перевёл парень и, вскочив на скейт, умчался.
Серафима посмотрела ему вслед и почувствовала, как внутри разливается тепло. Не таблеточное, химическое спокойствие, а настоящее, живое.
— Хороший пацан растёт, — заметил Кузьмич, поднимаясь. — Хоть и балаболит непонятно. Ну что, Графиня, командуй парадом.
Следующие два часа двор на Сиреневой напоминал муравейник, в который плеснули энергетика. Игнат Кузьмич, кряхтя и ругаясь на радикулит, вытащил из сарая колченогий, но крепкий стол. Серафима Ильинична вынесла скатерть — белую, с вышивкой, которую берегла для «особых случаев». Видимо, тот самый случай, когда пятая стадия склероза дышит в затылок, и был самым особым.
К ним присоединилась Вера Павловна с первого этажа — дама пышная и громкая.
— Что за шум, а драки нет? — прогремела она, выходя на крыльцо с тазом вареников. — Я тут слышу, народ шевелится. А у меня вареники с вишней пропадают, одной столько не съесть, фигуру берегу!
— Верочка, вы ангел! — всплеснула руками Серафима. — Присоединяйтесь, у нас заседание клуба. Тема дня: «Как прекрасен этот мир, даже если ты не помнишь, как он называется».
Вскоре вернулся Петька. Он был нагружен пакетами так, что его самого почти не было видно.
— Доставка прибыла! — отрапортовал он. — Взял тортик, печеньки, чай какой-то модный с бергамотом. И вот ещё... — он смущённо достал из кармана маленькую баночку. — Витамины. Мамка сказала, для памяти полезно. Гинко... чего-то там. Короче, буст для мозгов.
Серафима Ильинична взяла баночку, и на глазах у неё навернулись слёзы.
— Спасибо, мой хороший. Только знаешь... — она лукаво подмигнула. — Иногда память — это такая штука, которую лучше не трогать. Пусть она спит. Главное — то, что здесь и сейчас.
Стол накрыли прямо под каштаном. Солнце уже перевалило за полдень, и листья отбрасывали на скатерть кружевные тени. Самовар, раздутый Кузьмичом при помощи старого сапога и какой-то матери, весело пыхтел, выпуская струйки пара.
Вокруг стола собралась пёстрая компания. Старики, забывавшие имена внуков, но помнившие вкус мороженого за 48 копеек. Петька, уткнувшийся в телефон, но то и дело подкладывающий бабушкам печенье. Рыжий кот Барсик, нагло запрыгнувший на колени к Вере Павловне.
Они пили чай, ели вареники, и лица их разглаживались.
— А помните, — начал Кузьмич, держа блюдце на расставленных пальцах, — как мы в семьдесят втором...
— Игнат! — перебила его Серафима. — Стоп! Никаких «помните». Давайте играть в другую игру. Игру под названием «Вижу».
— Это как? — не понял полковник.
— Очень просто. Говорим только о том, что видим прямо сейчас. Вот я вижу, как у тебя смешно повисла капля варенья на усах.
Все рассмеялись. Кузьмич поспешно утерся.
— А я вижу, — подхватил Петька, отрываясь от экрана, — что у баб Веры реально крутые бусы. Это янтарь?
— Натуральный! — гордо выпятила грудь Вера Павловна. — От мужа подарок, царствие ему небесное. А я вижу, что солнце такое яркое, что даже очки не спасают. Хорошо-то как, Господи!
Разговор потек легко и непринужденно. Они не говорили о болячках, о ценах на гречку, о политике. Они говорили о красоте старого клёна, о вкусе чая, о том, как забавно чирикают воробьи, дерущиеся за крошку хлеба.
Серафима Ильинична смотрела на них и чувствовала удивительную легкость. Четвёртая и пятая стадии склероза, которыми пугали врачи, вдруг показались ей не проклятием, а даром.
«Забыть, что такое таблетки...» — подумала она. — «Разве это плохо? Это значит перестать быть больным. Забыть, что такое утро... Это значит, что время перестаёт существовать. Есть только вечное СЕЙЧАС».
В какой-то момент Серафима заметила, что Кузьмич смотрит на неё с какой-то особой теплотой.
— Слушай, Сима, — тихо сказал он, наклонившись к ней. — Я тут хотел спросить... А как тебя по отчеству-то? Вылетело.
Она рассмеялась мягким, серебристым смехом.
— Ильинична я. Но можешь звать просто — Счастье. Сегодня я согласна на такой позывной.
— Договорились, Счастье Ильинична.
Вечер опускался на Заречинск бархатным покрывалом. Тени становились длиннее, воздух — прохладнее. Но расходиться никому не хотелось. Им было тепло вместе, в этом маленьком островке памяти посреди океана забвения.
Внезапно Серафима подняла руку, призывая к тишине.
— Друзья мои! Господа!
Все замолчали, глядя на неё. Она стояла маленькая, хрупкая, но с гордо вскинутой головой, действительно похожая на графиню в изгнании.
— Я хочу сказать вам одну вещь. Мы все боимся потерять СЕБЯ. Боимся, что однажды проснемся и не узнаем родных стен. Но знаете что? Пока мы способны радоваться вкусу вишни в варенике, пока мы можем смеяться над усами друга, пока мы чувствуем тепло руки на плече — мы живы. И память тут совершенно ни при чём.
Она подняла чашку с полуостывшим чаем, как бокал с дорогим шампанским.
— Склероз имеет стадии. Но счастье стадий не имеет. Оно либо есть, либо его нет. Я сейчас, кажется, перепрыгнула сразу на последнюю стадию. Я забыла всё плохое. Я забыла обиды. Я забыла страхи. Я забыла, выпила ли я таблетки. И знаете? МНЕ ВСЁ РАВНО.
— Тост — бомба! — резюмировал Петька. — Респект, баб Сима.
— УРА! — гаркнул Кузьмич.
Они чокнулись чашками. Звон фарфора прозвучал как колокольчик, возвещающий начало новой эры. Эры, где неважно, в каком году ты живешь, если в этом году цветёт сирень и есть с кем попить чаю.
Заходящее солнце окрасило двор в золотисто-розовые тона. Серафима Ильинична посмотрела на небо. Завтра будет новый день. Возможно, она снова забудет купить хлеб. Возможно, будет искать очки, которые сидят на носу. Возможно, даже забудет имя Кузьмича.
Но сейчас она знала точно: УТРО наступит. И оно будет добрым.
— Доброе утро, господа! — тихо прошептала она, глядя на закат. — Для тех, кто ещё помнит, что такое утро. И добрый вечер тем, кто уже научился просто быть.
Игнат Кузьмич начал собирать посуду, напевая какой-то марш. Петька учил Веру Павловну делать селфи. Кот Барсик доедал сметану. А Серафима Ильинична сидела и улыбалась, чувствуя, как внутри неё работает самый главный, самый надёжный «жёсткий диск» — сердце. А оно, как известно, не забывает ничего, что действительно имеет значение. Ведь любовь и радость не требуют оперативной памяти. Они просто есть.
Мир вокруг становился немного размытым, но от этого только более уютным и мягким. Как старое, любимое одеяло. Глюков не было. Система работала стабильно. Режим «Счастье» был активирован и защищён от удаления.
КОНЕЦ.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
💖 Спасибо, что читаете мои рассказы! Если вам понравилось, поделитесь ссылкой с друзьями. Буду благодарен!