Началась ягодная пора! В садах жимолость осыпала свои синие горьковато-кислые плоды на грядках с садовой клубникой уже призывно краснели ягодки. Еще чуть-чуть и пойдет малина, ирга, смородина. Но это всё ягоды культурные, садовые, за ними ухода много, но и отдают они сполна.
А вот в лесу ягодный сезон всегда непредсказуемый. Никогда не знаешь, будет ли урожай – то засуха, то проливные дожди, то вредители всё сожрут. Но не было для меня ничего вкуснее лесной дикой земляники! В ней горечь и сладость поровну. Хоть и мелкая, но столько в ней аромата. Это для меня главный символ лета. Созрела земляника – значит лето пришло!
Земляника росла в нашем сосновом лесу, недалеко от Суерки. Только в первые сосенки зайдешь, и вот они полянки земляничные. И не заблудишься – село недалеко, видно, как на ладони. А мы с подружками и не заходили в глубину леса, знали, что дальше начинается Тайга, а там и животные дикие, да и заблудить недолго.
Землянику я любила всем сердцем, а вот собирать её, как любой ребенок, терпеть не могла. Если можно было только собирать сразу в рот, то тогда еще согласна. Но собирать много, для варенья – нет уж, увольте! Я вообще не понимала, зачем такую вкуснятину, как свежую землянику, превращать в невкусное варенье. Зимой я его никогда не ела. Мама каждый год варила из всей собранной земляники варенье, я только ковырялась в этой непонятной массе коричневого цвета и сладко-горького вкуса, но уже без запаха той настоящей земляники.
Я узнала от подружек, что в лесу уже полно земляники. Одну меня мама в лес не отпускала, сказала, найдешь себе попутчика, тогда иди. Но даже с компанией Свете в лес нельзя – она непоседа, точно потеряется. Сестра сначала расстроилась, начала дразниться.
— Ольга — дура, в лес подула, в лес пошла, ягод не нашла. Ну и иди со своей бандой, а я на купалку. Бе-бе-бе.
С кем идти в лес? Конечно с подружками! Я пошла к тёте Любе и стала просить, чтобы она меня и Оксанку в лес отпустила за земляникой. Тётя Люба нам разрешила, но еще сказала, чтобы Колю с собой взяли, шепнув по секрету.
— Сидит дома один, на улице пока никого не знает. Пусть хоть в лес с вами сходит, и вам не так страшно.
Мы с Оксаной переглянулись. Всё-таки пока мы с Колей не сильно сдружились, какой-то он необщительный. Но раз надо…
Тётя Люба дала каждому для ягод по маленькому красному в белый горох бидончику с деревянной ручкой и дребезжащей крышечкой.
Перед тем, как мы в лес пошли, тётя Люба, напомнила нам секрет из сказки «Дудочка и кувшинчик», как собирать ягоды. «Одну ягодку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвёртая мерещится». Я очень любила эту сказку, и заветные слова меня вдохновили. Я решила, что уж на этот раз точно наберу полный бидончик ягод, чтобы мама похвалила!
В лес мы пришли быстро, совсем от деревни недалеко он растет, стоит черной стеной за картофельными огородами. И как только зашли в первые сосёнки, так и увидели целые поляны земляники! Сначала, как полагается, собирали только в рот.
Но я вовремя вспомнила, зачем пришла в лес. Моё желание удивить маму пересилило желание просто поесть любимую ягоду. И я начала собирать ягодки в бидончик. Полянка чистая, травы лишней нет, ягоды как на ладони. Я ползала по поляне, собирая одну ягодку за другой, и приговаривала: «Одну ягодку беру, на другую смотрю, третью примечаю, а четвёртая мерещится».
Как-то незаметно для себя я набрала полный бидончик. Даже обидно стало! Только во вкус вошла! Неужели уже домой идти?
Оксанка увидела, что я уже набрала полный бидон, подсказала мне – потряси его немного, и еще место появится. Я так и сделала. Потрясла бидончик, и правда место появилось! Я еще пособирала ягод, еще потрясла. И так несколько раз. Видела краем глаза, что Коля с Оксанкой не отстают, повторяют за мной.
Мы так увлеклись этой игрой — «собрал-потряс», — что совершенно не заметили, как углубились в лес. Полянки с земляникой вели нас, как путеводные огоньки, все дальше от села. Казалось, вот за этой сосной с обломанной веткой будет последняя полянка, а там еще одна, и еще. Мы ползли по-пластунски, не разговаривая, только слышно было наше сопение и звон деревянной ручки бидончиков.
А потом я подняла голову. Сосны стояли вокруг высокие, одинаковые. Солнце, которое раньше щедро лилось на полянки, теперь пробивалось сквозь густую хвою лишь редкими, пыльными столбами. Было тихо. Непривычно тихо. Даже птицы не пели.
— Ой! — сказала я, и мой голос прозвучал почему-то слишком громко. — А где мы?
Все разом выпрямились, вглядываясь в чащу. Никаких огородов, никакой колокольни на горизонте. Только стволы, стволы и бурелом под ногами. В животе похолодело. Все детские страшилки о лесе, которые рассказывали старшие, разом полезли в голову: и про лешего, и про болото, которое затягивает, и про то, как люди «ходят кругами» и не могут выйти.
Оксана, хоть и была храбрая, но шмыгнула носом, как будто собиралась заплакать.
— Я же говорила, что не надо далеко уходить! — прошептала она, и в ее голосе задрожали слезы.
— Так! Без паники! — резко шикнул Коля, но я видела, как он сжал свой бидончик так, что побелели костяшки пальцев. — Мы же от опушки недалеко. Надо просто… в обратную сторону.
Но какая сторона была обратной? Все тропинки, протоптанные нами в поисках ягод, слились в одну запутанную сеть. Мы начали идти, как нам казалось, «обратно», но знакомой полянки с большой корягой не встречалось. Вместо нее появлялись все новые и новые незнакомые деревья. Паника затуманила голову. Бидончики с драгоценной земляникой стали вдруг нелепой, ненужной тяжестью.
И тут раздался звук. Громкий, резкий и страшный. Что-то между храпом, фырканьем и визгом. Он донесся справа, из густых зарослей. Мы замерли, прижавшись друг к другу.
Из-за чащи показалось оно. Крупное, темно-бурого, почти черного цвета, с мощной грудью и злобно поблескивающими маленькими глазками. Кабан. Он был не один, чуть поодаль копошились несколько полосатых поросят. Зверь тяжело дышал, водя пятаком по земле, и его взгляд, тупой и сосредоточенный, скользнул в нашу сторону. Он нас учуял.
В этот момент время остановилось. Страх, который до того был холодным комком в животе, вдруг взорвался внутри безумной волной. Никто не скомандовал. Мы развернулись и бросились бежать. Не думая, не выбирая путь, просто отчаянно, с одной мыслью: «Прочь!»
Мы мчались, спотыкаясь о корни, хлеща ветками по лицу, не чувствуя боли. Бидончики дико гремели, но выпустить их руки не смели — это было теперь единственное, что связывало нас с миром людей, с домом, с мамой. За спиной я ждала страшного топота и хрюканья, но слышала только собственное сердце, стучавшее в висках, и хриплое дыхание Оксанки и Кольки.
Бежали мы, наверное, недолго, но в панике это показалось вечностью. И вдруг сквозь деревья брызнул солнечный свет — не столбами, а широкой полосой. Еще несколько отчаянных прыжков через овражек — и мы вылетели на знакомую тропинку, ведущую к картофельным полям. Наше село лежало пред нами, такое родное и безопасное, что на глаза тут же навернулись слезы облегчения.
Мы остановились, держась за бок и не в силах вымолвить ни слова. Только бидончики в наших руках все еще тихо звякали, полные помятой, но такой желанной теперь лесной земляники.
Мы вернулись на родную улицу, еще не остывшие от ужаса и бега, но уже захлебываясь гордостью. Испуг потихоньку отпускал, сменяясь чувством выполненного долга. Оксана с Колей пошли к себе, а я побежала домой.
Дома на кухне хлопотала мама, готовила ужин. Светка где-то пропадала на улице. Я, все еще задыхаясь, протянула маме свой бидончик.
— Мам! Смотри!
Мама обернулась. Её лицо озарилось удивлением, а потом теплой улыбкой.
— Ой, Олюшка! Да ты у меня какая молодец! — Она взяла бидон в руку, и её брови поползли вверх от неожиданности. — Тяжелый какой… Ты там на дно камушков для весу не наложила, часом?
Я аж вспыхнула от такой несправедливости.
— Ма-а-ам! Да что ты! Я же все сама собирала, каждую ягодку! — обиженно протянула я.
Мама, улыбаясь, потрепала меня по волосам, выбирая из них застрявшие хвоинки.
— Ладно, ладно, верю. Пойдем, будем смотреть на твое богатство.
Мы расположились за большим кухонным столом. Мама достала медный таз для варки варенья. Сердце заколотилось от важности момента.
— Ну, давай высыпай, помогу, — сказала мама, подставляя тазик.
Я торжественно перевернула бидончик. Сверху высыпались целые, пусть и помятые, красивые ягодки. А потом… Потом содержимое будто застряло. Мама слегка потрясла бидон, и в тазик с глухим, сочным «плюхом» вывалилась плотная, темно-красная масса. Это была не земляника, а густая ягодная каша, где угадывались лишь отдельные семечки и кусочки кожицы. От неё тут же, волной, разнесся божественный, концентрированный земляничный дух, даже сильнее, чем от целых ягод.
Мы с мамой замерли, глядя на это. На её лице боролись удивление, жалость к ягодам и смех. Смех победил. Она рассмеялась — не зло, а светло и звонко.
— Вот оно что! Так ты их, бедных, не собрала, а… утрамбовала, как цемент!
Я, сгорая со стыда, рассказала, как дело было, но мама не ругалась. Она аккуратно разделила содержимое тазика: немного мне в миску, остальное на варенье.
— Эта — твоя заслуженная добыча, — сказала она, пододвигая ко мне миску с душистым месивом.
Она налила в ягоды холодного молока из трехлитровой банки. Молоко тут же окрасилось в нежно-розовый цвет. Потом мама отрезала толстый ломоть белого хлеба, густо намазала его свежим маслом и положил рядом. Ложка с длинной ручкой уткнулась в миску.
— Ешь-ешь, это твоё королевское угощение!
Я зачерпнула. Это было невероятно. Сладкая, ароматная, чуть терпкая ягодная масса с холодным молоком и сливками… Никакое варенье, даже самое лучшее, не могло с этим сравниться. Это был вкус настоящего, добытого трудом и страхом лета, умноженный на мамину ласку. Я ела, обмакивая хлеб в розовое молоко, и чувствовала себя самой счастливой на свете.
А мама тем временем поставила на плиту медный таз с ягодной кашей и начала засыпать её сахарным песком. В воздухе постепенно смешивались два запаха: мой — свежий, дикий, и её — сладкий и томный, запах варенья, которое я никогда не любила, но которое мама варила для долгой зимы, для гостей, для папы. И в этот момент оба эти запаха казались мне одинаково правильными и нужными.
Я доедала последние кусочки хлеба, выскребая ложкой розовое, сладкое молоко со дна миски. Вкус был таким блаженным, что хотелось закрыть глаза и просто жевать, растягивая удовольствие. Но я открыла их и увидела маму.
Она стояла у плиты, помешивая половником варенье в тазу. Её фигура в синем ситцевом халате, перехваченном на талии тесемкой, казалась какой-то совсем маленькой и сгорбленной. Я вдруг, будто впервые, разглядела маму.
Её волосы, обычно пышные и кудрявые, легли тонкими прядями на виски и шею, слипшись от жары и пара. Плечи были опущены, и каждое движение половника давалось ей с тихой, едва уловимой тяжестью. Она на секунду отвлеклась, чтобы протереть платочком лоб, и в свете лампочки под абажуром я увидела глубокие тени под её глазами. Такие темные, будто их нарисовали синим карандашом.
И тут на меня, как холодная волна, нахлынуло понимание. Я просто никогда по-настоящему не смотрела. Мама же целый день на ногах! С самого рассвета: корову подоить, в стадо её отвести, потом на работу в детский сад бежать — там тоже шум, крики, чужие дети, которых надо накормить, уложить, утешить. Потом обратно, домой, где ждут свои дела: огород, который нужно полить, грядки прополоть, скотина, ужин приготовить, стирка… А ещё мы со Светкой.
Мысль пронзила меня, как иголка. Мы со Светкой с утра до вечера гоняли на улице, играли в «клады» и «секретики», мы вечно ныли, когда нас просили подмести пол или полить огурцы. Мы устраивали в комнате бардак, а мама, придя вечером, молча, вздохнув, просто раскладывала по местам наши разбросанные платья и книжки. Мы капризничали за столом, отодвигая тарелку с супом, который ей, наверное, после работы совсем не хотелось варить. Мы были ещё одной постоянной работой в её бесконечном списке.
А она никогда не ругалась, не жаловалась. Только вот эти тени под глазами, эта сгорбленность у плиты, этот тихий вздох, когда она находила очередную нашу забытую вещь не на месте.
Стыд подкатил к горлу горячим комком. Он был горше любой полыни, острее маминых упрёков, которых не было. Моя земляника, моя гордость — это же была лишь крошечная капля в море её ежедневного труда. И даже эту каплю я принесла не сама — меня проводили, дали бидончик, меня чуть не съел кабан, и я, в сущности, просто баловалась, пока она тут, в этой душной кухне, стояла у горячей плиты, чтобы зимой у нас было сладкое чаепитие.
Ложка с тихим лязгом упала в пустую миску. Я отодвинула тарелку и встала. Мама, услышав шорох, обернулась. Её глаза были влажными не то от пара, не то от усталости.
— Наелась, солнышко?
Я молча кивнула. Не могла вымолвить ни слова, боялась, что голос дрогнет. Вместо ответа я подошла к раковине. Там стояли две тарелки, сковорода и наши утренние чашки. Я набрала полный таз теплой воды и нашла тряпочку для мытья посуда.
— Что ты? — удивилась мама. — Оставь, я потом помою.
— Нет, — тихо, но твердо сказала я. — Я сама.
И начала мыть. Тщательно, как она меня учила: сначала чашки, потом тарелки. Это был не каприз, не «надо», а что-то другое. Попытка стереть со стола крошки своего эгоизма. Попытка хоть на чуть-чуть уменьшить эту огромную, усталую тень на её лице.
Я чувствовала на себе мамин взгляд. Стояла к ней спиной, склонившись над раковиной, и вдруг услышала её шаги. Она подошла сзади. Не говоря ни слова, мама положила свою теплую руку мне на голову. Не погладила, просто положила, как бы благословляя. В этом молчаливом прикосновении было всё: и удивление, и тихая радость, и бесконечная усталость, и капля облегчения. Мне снова захотелось плакать, но теперь — от какой-то новой, щемящей нежности.
Я продолжила мыть посуду, а её рука ещё секунду лежала на моих волосах. Потом она тихо отошла обратно к плите, к своему варенью, к своему вечернему посту. Но в кухне что-то изменилось. Тень на стене уже не казалась такой одинокой. А я впервые в жизни поняла, что значит «помогать». Не за похвалу, не из-под палки. А просто потому, что видишь эти усталые руки и больше не можешь оставаться в стороне.
Меня зовут Ольга Усачева - это 5 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь