К началу июля деревенское безделье, такое желанное в первые дни каникул, начало слегка надоедать. Мы с Наташкой, Оксаной и Ритой наигрались во все свои игры, перечитали все сказки в библиотеке, перещелкали тонны семечек и даже начали скучать по… школе. Поэтому, когда мама сказала, что с первого июля открывается пришкольный лагерь, мы встретили новость не стоном, а ликующими воплями. Целых две недели под присмотром веселых вожатых! Игры, конкурсы, а главное — все вместе!
Первого июля мы явились к старому зданию школы в своих лучших платьицах. Вожатыми оказались наши же старшеклассники, Ленка и Витька, которые пытались выглядеть суровыми начальниками, но по их перемигиваниям было ясно — они рады этой передышке от домашних огородных работ не меньше нашего.
Дни закрутились, как весёлая карусель. Утром — зарядка под хриплый динамик «Рекорда», потом «Веселые старты» на вытоптанном школьном стадионе, где мы таскали друг друга на одеялах и бегали в мешках. После обеда — тихий час с чтением сказок, вкусные обеды от тёти Вали и самое сладкое купание всей оравой в Сельповском озере.
Вожатые вытащили из недр школы всё, во что играли ещё наши родители. Мы гоняли «Чижика», выбивая деревянную чурку заостренной палкой, и визжали от восторга. Играли в «Казаки-разбойники», пока не стемнеет, оставляя мелом стрелки на заборах и калитках. Но королевой всех игр, бесспорно, стали «Двенадцать палочек».
Для непосвященных: нужно было положить на кирпич на дощечку двенадцать маленьких палочек, наступить резко на доску, чтобы палочки взлетели, и, пока водящий собирает разлетевшиеся от удара палочки, все игроки прятались.. Суть — успеть выскочить из укрытия, крикнуть «Двенадцать палочек!» и ударить по дощечке раньше, чем водящий соберёт все палочки и поставит их обратно на кирпич. Адреналина — на год вперёд.
Именно в эту игру мы играли в тот день. Солнце пекло немилосердно, воздух звенел от стрекоз и нашего смеха. Я, Наташка и Рита были в одной команде. Водящим был Коля, который тоже за компанию с Оксаной стал ходить в пришкольный лагерь. Он, к нашему всеобщему удивлению, ходил в лагерь исправно и играл азартно, без всякого городского высокомерия. Джинсы сменились на обычные спортивные шорты, коленки были ободраны и замазаны зеленкой, как и у всех деревенских ребятишек.
— Ну, Коля, давай, покажи тюменскую прыть! — крикнул Витька, когда Коля замахнулся ногой на дощечку.
Коля ударил сильно и точно. Палочки с веселым треском разлетелись по сухой траве, а мы бросились врассыпную. Я, пригнувшись, юркнула за турник, поставленный на школьном стадионе. Сердце колотилось. Слышно было, как Коля быстро, шаркая сандалиями, собирает палочки. «Быстрее, быстрее, — думала я, выглядывая из-за поленьев. — Сейчас он побежит к кирпичу».
И тут я увидела, что Наташка, прятавшаяся за углом железной горки, уже приготовилась к броску. Наша стратегия была проста: один отвлекает, другие выбегают. Я сделала глубокий вдох и рванула со своего укрытия.
— Двена-а-а… — начала я кричать, устремляясь к заветному кирпичу.
Но Коля был ближе. Он уже нёсся туда же, с охапкой палочек в руках. Мы столкнулись у самого кирпича почти лоб в лоб. Я попыталась юркнуть мимо, чтобы всё-таки ударить по дощечке, но он, инстинктивно пытаясь помешать, схватил меня за руку выше локтя.
— Ага, попалась! — выдохнул он, удерживая меня.
Всё длилось секунды три, не больше. Но для меня время встало. Я не чувствовала ни жары, ни смеха товарищей, наблюдавших за нашей схваткой. Всё моё внимание сузилось до одной точки — до его пальцев, обхвативших мою руку. Его ладонь была сухой и тёплой, пальцы — длинными, и я заметила, что ногти у него аккуратно подстрижены, не как у наших пацанов. От его прикосновения по всей моей коже пробежали мурашки — не противные, а странные, будто током ударило слабым, тёплым разрядом. Я вспыхнула так, будто меня поджарили на том же кирпиче.
— Оля, давай! — завизжала Наташка, и это меня встряхнуло.
Я дёрнулась, вырвала руку и отпрыгнула назад, как ошпаренная. Коля, улыбаясь, уже ставил последнюю палочку на место.
— Всё, Оля водит! — торжественно объявил он.
А я стояла, тупо глядя на то место на руке, которое он только что держал. Оно будто горело.
— Олька, ты чего встала как истукан? Води! — толкнула меня в бок Рита.
Игра продолжилась, но я уже была не в состоянии. Я водила рассеянно, всё время чувствуя на себе его взгляд (или мне так казалось?) и этот странный, не проходящий жар на коже. Когда мы, уставшие и довольные, пошли после лагеря домой, подруги не умолкали.
— Видела, как он тебя поймал? Настоящий спортсмен! — восхищалась Оксана.
— Да ерунда, — пробурчала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Просто повезло.
— Ничего не ерунда! — Наташка подмигнула мне. — Он на тебя, между прочим, пялился, когда мы в «Цепи кованые» играли. Я заметила!
— Перестаньте выдумывать! — огрызнулась я, но внутри что-то вздрогнуло.
«Пялился». Глупое деревенское слово. Но от него по спине снова побежали те же мурашки.
Вечером, помогая маме накрывать на стол, я машинально терла то место на руке. Казалось, отпечаток его пальцев всё ещё там. Я злилась на себя. Этот зазнайка, этот «ботаник с чемоданом», который играл в «Ну, погоди» и говорил странные слова. Почему его прикосновение вызвало не злость, а эту дурацкую, сбивающую с толку теплоту? И почему теперь, когда мы с девчонками договаривались завтра снова идти в лагерь, я думала не об играх а о том, будет ли водить Коля, и придётся ли нам снова бежать к одному кирпичу? Лето внезапно стало не просто сладким и долгим. Оно стало тревожным, как тихий перезвон колокольчика где-то в груди, который я никак не могла заставить умолкнуть.
***
В лагерь я теперь ходила, как на праздник. Каждое утро выбирала платье тщательнее обычного — не то, в котором удобно бегать, а то, в котором я была красивее. Каждая косичка заплеталась с особым пристрастием. Я шла туда не просто за играми. Я шла за одним единственным моментом: увидеть его.
Коля уже давно перестал быть для меня «ботаником с чемоданом». Это прозвище теперь казалось глупым и несправедливым. Он вовсе не был занудой. В играх он был азартен, но честен, не хитрил. Когда его команда проигрывала, он не дулся, а лишь коротко кивал: «Бывает». Он смеялся громко и открыто, закидывая голову, когда в «Веселых стартах» Витька запутывался в своих длинных ногах. Он помогал подняться девчонкам, если те падали, и делал это просто, без глупых ужимок.
И я ловила себя на том, что наблюдаю за ним. Как он отбрасывает со лба свои чуть вьющиеся волосы, когда разбегается для удара в «Чижике». Как он щурит глаза на солнце, как он разговаривает с вожатым Витькой о чем-то своем, мужском — то ли о мотоцикле, то ли о рыбалке, — и в его голосе не было и тени высокомерия.
Он был одним из нас. Но в то же время — нет. В нем оставалась какая-то… собранность. Городская аккуратность в движениях. И эта двойственность сводила меня с ума. Я, то пыталась привлечь его внимание, громко смеясь с подружками, то, поймав его случайный взгляд, тут же отводила глаза и вся деревенела, чувствуя, как по щекам разливается малиновый румянец.
Да, пришкольный лагерь стал для меня праздником! Но был в лагере один враг, один ненавистный час, который терпеть было невыносимо. «Тихий час». После обеда нас всех, от мала до велика, загоняли в прохладный спортзал. На полу были разложены пыльные гимнастические маты и принесенные из дома одеяла. Мы должны были час лежать тихо. Для меня, наэлектризованной присутствием Коли, это было пыткой.
Лежать и просто… думать о нем? Это казалось невозможным. Мысли путались, сердце начинало стучать как сумасшедшее, и я боялась, что этот стук услышат все на соседних матах.
К счастью, мы с подружками придумали противоядие от этой скуки и от своих же смущающих мыслей. Мы шепотом играли в «прозвища». Нужно было, глядя на спящего (или притворяющегося) человека, придумать ему самое меткое и смешное прозвище.
— Смотри, на Витьку, — шептала Наташка, лежа на животе и подпирая голову руками. — Он храпит, как трактор «Беларусь».
Мы давились беззвучным смехом. Рита, указывая глазами на Ленку-вожатую, которая и правда уснула, уронив голову на стол, прошептала:
— А она — «Спящая Красавица на посту». Красавица, правда, сильно потрепанная. Сейчас «Белорусь» храпнет и она проснется. И поцелуя не надо.
Потом очередь дошла до наших одноклассников. «Арбузик» прозвали мы Ваньку за круглую голову и полосатые шорты, «Пузырь-бульбулятор» получил прозвище Мишка который постоянно что-то бубнил себе под нос.
Сердце у меня ёкало, когда взгляд невольно скользил в его сторону. Коля лежал на мате в дальнем углу, положив под голову свернутую кофту. Он не спал, а смотрел в высокое окно, где плыли облака. Профиль у него был четкий, нос прямой. От него веяло таким спокойствием, что даже моя суета внутри понемногу утихала.
— А Коля… — начала было Оксана, самая романтичная.
Я инстинктивно впилась в неё взглядом, в котором была и мольба, и угроза. «Не смей!»
— …Коля, — продолжила Оксана, поймав мой сигнал, — он же «Тюменский экспресс». Приехал, всех обогнал в играх, а скоро и уедет.
Проглотив странный комок в горле от её слов, я кивнула. Прозвище было нейтральным, не обидным. И в нём звучала правда, о которой я старалась не думать. Коля в Суерке — временный. Приезжий. Как красивая бабочка, залетевшая в наш огород. Посмотрит, покружится и улетит обратно в свой городской мир асфальта и толстых книг.
В этот момент Коля повернул голову. Его взгляд скользнул по нашему шепчущемуся кружку и на секунду задержался на мне. Мне показалось, что в уголках его губ дрогнула улыбка. Я мгновенно уткнулась лицом в складки своего одеяла, чувствуя, как горит всё — и уши, и щеки, и то самое место на руке, которое он держал.
— Олька, ты чего? — прошептала Рита.
— Жарко, — выдавила я из-под одеяла.
Тихий час кончился оглушительным звонком будильника у Витьки-«Белоруса». Все повскакивали, потягиваясь, сонные и потные. А я встала с чувством, будто прожила целую жизнь. Жизнь, в которой было всё: и смех подруг над глупыми прозвищами, и щемящая мысль о его отъезде, и этот мимолетный взгляд, который, как мне хотелось верить, был предназначен именно мне.
Первая влюбленность — это не только про бабочек в животе, как говорят в книжках. Это про жар в щеках во время «тихого часа», про тайный язык взглядов и шепота с подругами, и про горьковато-сладкое понимание, что это счастье — хрупкое и не навсегда, как сама эта жаркая, скоротечная лагерная смена.
***
Идея конкурса «Маленькая мисс лагеря» повисла в воздухе еще накануне, как запах жареных пирожков из столовой. Вожатые, Ленка и Витька, объявили об этом с пафосом, выстроив нас всех в линейку. Конкурс будет не простой, а с испытаниями! «Мисс Очарование» — нужно прочитать стихотворение или спеть песню. «Мисс Хозяйка» — быстро и аккуратно пришить оторванную пуговицу. И «Мисс Грация» — пронести на голове книгу, не уронив, пройдя по залу по прямой линии. Заявки принимались от всех желающих.
Среди девчонок нашей компании тут же вспыхнули дебаты. Рита, самая артистичная, метила в «Очарование». Наташка, чья бабушка уже учила её обращаться с иголкой, уверенно заявила, что возьмёт «Хозяйку». Оксана мечтала о «Грации», хотя была немного неуклюжей.
У меня внутри всё переворачивалось от желания и страха. Я отчаянно хотела участвовать. Не ради звания «мисс», а ради одного-единственного зрителя. Я представляла, как стою на импровизированной сцене, а он смотрит на меня — не на рассеянную девчонку из игры, а на кого-то собранного, талантливого.
Я решила: буду участвовать во всех трёх конкурсах. Стихотворение у меня было — «Муха-Цокотуха», я знала его наизусть с детского сада. Пришить пуговицу мама учила — получалось коряво, но держалось. А с книгой я тренировалась дома полвечера, ходя по комнате с учебником «Родной речи», пока Светка валялась от смеха, глядя на меня.
Утром дня Икс я надела своё лучшее платье — белое с мелким синим цветочком и кружевным воротничком, который мама когда-то пришила к простому платью, сделав его нарядным. Я крутилась перед зеркалом в прихожей, и мама, поправляя мне косу, улыбнулась: «Красавица моя». Эти слова придали мне уверенности.
В лагере царило предпраздничное возбуждение. Мальчишки, в основном, косились на всю эту суету с пренебрежением, но в глубине глаз горел интерес — всё-таки зрелище. Я ловила себя на том, что ищу в толпе Колю. Он стоял в стороне с Витькой, что-то обсуждая, и мое сердце пело от надежды: он останется смотреть.
Перед конкурсом был обед. Столовая гудела. На первое давали гороховый суп — густой, наваристый. Мы с девчонками, взволнованные, болтали без умолку. Я, стараясь не запачкать платье, ела аккуратно, почти церемонно. И вот, в момент, когда Наташка что-то эмоционально рассказывала, размахивая руками, она нечаянно толкнула мой локоть.
Ложка, полная горячего супа, дрогнула в моей руке, и жирная желтая капля, будто нарочно, шлепнулась прямо на белую грудь платья, чуть ниже кружевного воротничка. Она расплылась мгновенно, превратившись в безобразное, маслянистое пятно размером с пятикопеечную монету.
Мир сузился до этого пятна. Гул столовой отдалился, стал каким-то подводным.
— Ой, Оль… я нечаянно! — виновато прошептала Наташка.
— За нечаянно – бьют отчаянно! – на автомате пробурчала Оксанка, пытаясь салфеткой оттереть мне пятно.
Но я уже ничего не слышала. Весь мой трепет, вся моя собранность, весь нарядный фасад рухнули в одно мгновение.
Я сидела, уставившись на это пятно, чувствуя себя самой глупой свинюшкой на свете. И тут мой взгляд, сам того не желая, встретился с взглядом противной одноклассницы Машки Семёновой. Она сидела за соседним столом, и на её лице играла такая откровенная, торжествующая усмешка, что у меня перехватило дыхание. Она что-то шепнула своей свите подружек, и те закивали. Я резко отвернулась, но было поздно — семя стыда и злости уже дало корень.
Слезы подступили к глазам, и я изо всех сил сжала веки, чтобы они не потекли. «Всё пропало», — стучало в висках.
Конкурс начался через полчаса. Пятно я замаскировать не смогла, только ещё больше размазала. Оно проступало на ткани, как клеймо. Я вышла на «сцену» с опущенной головой, чувствуя, что все смотрят не на меня, а на это уродливое желтое пятно. И снова, как назло, прямо перед собой я увидела Машку. Она посмотрела на пятно, потом подняла глаза на моё лицо, и громко рассмеялась.
«Мисс Очарование». Рита спела «Прекрасное далёко» чисто и звонко, ей хлопали. Когда настала моя очередь, язык будто прилип к нёбу. «Муха, Муха-Цокотуха, позолоченное брюхо…» — начала я дребезжащим голосом и на второй же строчке запнулась, сбилась.
В зале послышался сдержанный смешок. А сквозь этот смешок, из первого ряда, где сидели отличницы во главе с Машкой Семёновой, пробился чёткий, нарочито громкий шёпот:
— Ну конечно, запнулась. На уроках чтения тоже вечно слова забывает. А всем хвастается, что бабушка у неё — учительница. Так ей и надо, курице помада!
Рядом с ней её подружки, Ленка и Ирка, фыркнули, прикрыв рты ладошками. Эти слова, будто раскалённые иголки, вонзились в меня. «Курице помада» — это же наша, дворовая дразнилка для тех, кто важничает.
Я пробормотала стих до конца и сбежала...
«Мисс Хозяйка». Нужно было пришить пуговицу на лоскут. Мои пальцы дрожали, иголка не слушалась, я укололась, на белом лоскуте выступила капелька крови, которую я в панике размазала. Пуговица пришилась криво и на живую нитку. Наташка пришила свою аккуратно и быстро. Я была последней.
«Мисс Грация». Книга «Война и мир» в потрёпанном переплёте казалась мне пудовой гирей. Я поставила её на голову, сделала шаг — и она тут же съехала набок и грохнулась на пол. Кто-то из мальчишек в первых рядах, кажется, Петька Шустров, громко загоготал: «Ну и грация, как корова на льду!»
И тут, поверх этого хохота, прозвучал звонкий, чёткий голос Машки, уже не шепотом, а на весь спортзал:
— Ну да, воображала — первый сорт, собралася на курорт. Только забыла, что она — грязнуля. На конкурс даже чистое платье надеть не смогла.
Её слова повисли в воздухе, на секунду затмив даже смех Петьки. Это было не просто злорадство, это был приговор, публичное клеймо. «Грязнуля». От этого слова внутри всё оборвалось.
Это стало последней каплей. Всеобщий хохот, который уже давно булькал в зале, вырвался наружу. Я стояла, прижав руки к груди, пытаясь прикрыть пятно, чувствовала, как горит всё лицо, и готовая провалиться сквозь землю. Слезы, которые я сдерживала, предательски потекли по щекам, оставляя на пылающей коже солёные дорожки.
Я не видела ничего сквозь эту мутную пелену унижения. Повернулась, чтобы бежать, спрятаться, исчезнуть.
И тут сквозь общий гул пробился спокойный, негромкий голос:
— Петька, сам-то ты на одной ноге простоишь, не качнувшись? Или только языком чесать горазд?
В зале на секунду стало тише. Я подняла опухшие от слёз глаза. Коля стоял в толпе зрителей. Он не смотрел на меня, его взгляд был прикован к краснеющему теперь Петьке. В его голосе не было ни заискивания, ни показного рыцарства. Была простая, плохо скрываемая досада на общую глупость.
— Конкурс на смех, что ли? — добавил он и пожал плечами, как будто констатировал неоспоримый факт.
Его слова для меня прозвучали как глоток ледяной, чистой воды в кромешной жаре. Это не было спасением - провал остался провалом. Пятно на платье никуда не делось, но в этой всеобщей травле его голос стал островком защиты. Коля не заступился за меня, он просто указал на несправедливость. И в этот момент это значило всё.
Я выбежала из зала, не оглядываясь. Позже, когда все разошлись, а я отсиживалась за дальним углом школы, ко мне подошла Наташка.
— Коля Петьку потом отчитал, — сообщила она, глядя на меня исподлобья. — Сказал, что стыдно девочек обижать. Он… он крутой.
Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В груди бушевал ураган из стыда, обиды и какой-то новой, странной признательности. Он увидел, что мне больно. И этого оказалось достаточно, чтобы самый провальный день в моей жизни окрасился одним-единственным, тихим, но очень важным лучом.
Продолжение следует...
Меня зовут Ольга Усачева - это 6 глава моего романа "Детство в деревне"
Как найти и прочитать все мои книги смотрите здесь