История мировой литературы — это не стройный парад победителей, где каждый гений сразу получает лавровый венок, а публика рукоплещет каждому новому шедевру. Скорее, это напоминает шумный восточный базар, где толпа часто проходит мимо лавки с настоящими драгоценностями, чтобы купить яркую стекляшку у крикливого соседа. Нам свойственно думать, что классика — она и в Африке классика, что величие «Моби Дика» или «Великого Гэтсби» было очевидно с первой же строчки. Но реальность, как это часто бывает, гораздо циничнее и прозаичнее.
Многие книги, которые сегодня стоят на «золотой полке» человечества, в момент своего появления вызвали у современников лишь недоумение, зевоту или даже откровенное раздражение. Их авторы умирали в безвестности, спивались от отчаяния или годами обивали пороги издательств, получая один отказ за другим. Это история о том, как близорукость критиков и инертность публики чуть не лишили нас величайших произведений искусства, и о том, как время все-таки расставило всё по своим местам.
Добро пожаловать в галерею самых громких литературных провалов, которые впоследствии стали триумфами.
Американская трагедия Германа Мелвилла
Начнем с тяжелой артиллерии. Герман Мелвилл и его «Моби Дик, или Белый кит». Сегодня этот роман — священная корова американской литературы, книга, о которой пишут диссертации и которую с умным видом цитируют те, кто её даже не дочитал (потому что она действительно огромная и сложная). Но в середине XIX века дела обстояли совсем иначе.
К моменту написания «Моби Дика» Мелвилл уже был довольно успешным писателем. Его приключенческие романы о южных морях, вроде «Тайпи», раскупались неплохо. Публика ждала от него очередного легкого чтива про экзотические острова, загорелых островитянок и бравых моряков. А вместо этого Мелвилл вывалил на них философский кирпич, пропитанный библейскими аллюзиями, энциклопедическими данными о китобойном промысле и мрачным символизмом.
Издание романа превратилось в комедию ошибок. В 1851 году книга вышла сначала в Лондоне, а чуть позже — в Нью-Йорке. И тут в дело вступил его величество Случай, причем в самом злом своем проявлении. В британском издании по какой-то неведомой причине редактор случайно выкинул эпилог. Тот самый крошечный кусочек текста, где объясняется, что рассказчик Измаил — единственный, кто выжил после атаки Белого кита.
Представьте себе реакцию чопорных английских критиков. Они читают огромный роман, повествование в котором ведется от первого лица, а в финале погибают абсолютно все, включая рассказчика. «Как же он тогда написал эту книгу? С того света?» — недоумевали рецензенты. Критика была уничтожающей. Книгу называли бредом сумасшедшего, напыщенной чепухой и литературным мусором.
Американские критики, которые в те времена имели привычку с опаской оглядываться на мнение «старших братьев» из Лондона, подхватили этот тон. Роман провалился с треском, который, наверное, был слышен даже в океане. При жизни Мелвилла было продано всего 3715 экземпляров — это смехотворно мало, учитывая тиражи его предыдущих книг. За весь свой труд писатель получил скромные 1200 долларов и разбитое сердце.
О «Моби Дике» забыли на семьдесят лет. Мелвилл умер почти забытым, работая скромным таможенным инспектором в порту Нью-Йорка. Лишь в 1920-е годы, когда литературоведы начали раскапывать архивы, мир внезапно осознал, что пропустил шедевр планетарного масштаба. Но автору от этого было уже ни тепло ни холодно.
Вечеринка, на которую никто не пришел
Фрэнсис Скотт Фицджеральд и его «Великий Гэтсби». Казалось бы, вот уж книга, обреченная на успех: джаз, красивые люди, шампанское рекой, трагическая любовь. Всё, что любит публика. Но когда роман вышел в 1925 году, реакция была, мягко говоря, прохладной.
Фицджеральд к тому времени был звездой. Его дебютный роман «По эту сторону рая» стал бестселлером, его рассказы печатали в модных журналах, он был символом «ревущих двадцатых». И от него ждали чего-то масштабного, грандиозного. А «Гэтсби» оказался... маленьким. Тонкая книжка, странный сюжет, какие-то неприятные герои.
Критики пожимали плечами. «Ничего особенного», «проходная вещь», «автор исписался» — примерно таким был вердикт. Продажи составили чуть больше 20 тысяч экземпляров — провал по сравнению с предыдущими тиражами, которые исчислялись полсотней тысяч. Фицджеральд был раздавлен. Он искренне верил, что написал Великий Американский Роман, а получил вежливое недоумение.
Писатель умер в 1940 году, уверенный в том, что его главная книга никому не нужна и скоро будет забыта. Но тут в дело вмешалась Вторая мировая война.
В рамках программы поддержки боевого духа солдатам на фронт отправляли книги. Дешевые издания в мягких обложках. И среди них оказались 150 тысяч экземпляров «Великого Гэтсби». Молодые парни в окопах Европы и Тихого океана читали эту историю о потерянных мечтах, о красивой жизни, которой у них не было, и находили в ней что-то созвучное своей душе.
Когда война закончилась, эти солдаты вернулись домой и пошли в колледжи. И они принесли с собой любовь к Гэтсби. К 1950-м годам роман стал обязательной частью школьной программы, а сегодня он продается тиражом полмиллиона экземпляров ежегодно. Фицджеральду просто нужно было сменить целевую аудиторию — с пресыщенных снобов на парней в униформе.
Трудности перевода русского гения
Теперь перенесемся в наши родные палестины. Александр Сергеевич Пушкин, наше всё, солнце русской поэзии. Казалось бы, каждое его слово должно было ловиться на лету и отливаться в золоте. Но с трагедией «Борис Годунов» все вышло не так гладко.
Пушкин написал эту вещь в 1825 году, сидя в ссылке в Михайловском. Он был горд собой. «Ай да Пушкин, ай да сукин сын!» — это ведь он именно по поводу завершения «Годунова» сказал. Он чувствовал, что создал нечто принципиально новое — реалистическую историческую драму, ломающую каноны классицизма.
Но публика, привыкшая к высокопарным одам и романтическим поэмам, впала в ступор. Во-первых, это было написано для театра, но написано так, что поставить это на сцене казалось невозможным. Множество персонажей, постоянная смена декораций, народные сцены — это было кино до изобретения кино. Театральные режиссеры того времени просто не знали, что с этим делать.
Во-вторых, язык. Пушкин отказался от напыщенного слога трагедий и заставил царей и бояр говорить живым человеческим языком. Критики морщили носы: «Фи, как грубо!».
В итоге при жизни поэта «Борис Годунов» так и не был поставлен. Напечатать его удалось с большим трудом и цензурными купюрами, но читатели встретили книгу холодно. Первая премьера состоялась лишь в 1870 году, почти через полвека после написания! Только следующие поколения, воспитанные на реализме, смогли понять, какой гигантский шаг вперед сделал Пушкин в этой пьесе. Он просто обогнал свое время, а это, как известно, не прощается.
Остров невезения Уильяма Голдинга
Если вы думаете, что проблемы с публикацией были только у писателей XIX века, то взгляните на историю Уильяма Голдинга. Его роман «Повелитель мух» — это сейчас классика аллегории и обязательное чтение для подростков (чтобы они знали, какие демоны живут у них внутри). Но в 1954 году рукопись этой книги выглядела как билет в никуда.
Сюжет о том, как группа благовоспитанных британских мальчиков оказывается на необитаемом острове и быстро превращается в стаю дикарей-убийц, пугал издателей. Это было слишком мрачно. Слишком цинично. Где же вера в человечество? Где хеппи-энд?
Рукопись отвергло 21 издательство! Двадцать один раз Голдингу говорили «нет». Один из рецензентов даже написал на полях: «Абсурдная и неинтересная фантазия. Мусор и скука».
Спасение пришло из издательства Faber & Faber. И то не сразу. Штатный рецензент тоже забраковал рукопись. Но её случайно (опять этот его величество Случай!) увидел молодой редактор Чарльз Монтейт. Он прочитал текст, пришел в восторг и уговорил начальство рискнуть. Правда, Голдинга заставили убрать первые несколько страниц, где описывался ядерный апокалипсис, из-за которого детей эвакуировали (издатели решили, что это перебор даже для них), но суть осталась.
В первый год книга продавалась вяло — всего три тысячи экземпляров. Но потом сработало «сарафанное радио». Книгу начали обсуждать в университетах, она стала культовой среди молодежи 60-х. И сегодня мы понимаем, что Голдинг не просто написал страшилку, он поставил диагноз человеческой природе.
Бунтарь, которого хотели запретить
Джером Дэвид Сэлинджер и его «Над пропастью во ржи». Книга, ставшая библией подросткового бунта. Но когда она вышла в 1951 году, общество (особенно взрослая его часть) было в шоке.
Главный герой, Холден Колфилд, говорил языком улиц. Он ругался, он думал о сексе, он называл взрослых «лицемерами». Для пуританской Америки 50-х это было пощечиной.
Книгу не просто критиковали — её пытались уничтожить. Она стала самой запрещаемой книгой в американских школах и библиотеках. С 1961 по 1982 год найти её в свободном доступе было квестом. Родительские комитеты писали петиции, требуя оградить детей от этой «грязи».
Но, как известно, запретный плод сладок. Чем больше книгу запрещали, тем больше её читали. Подростки передавали её из рук в руки, как тайное знание. Сэлинджер стал голосом поколения.
Правда, у этой славы была и темная сторона. Роман приобрел зловещую ауру «любимой книги убийц». Марк Чепмен, застреливший Джона Леннона, сидел на месте преступления и читал «Над пропастью во ржи». У Джона Хинкли, стрелявшего в Рейгана, тоже нашли эту книгу. Конечно, дело было не в романе, а в психическом состоянии этих людей, которые искали в тексте оправдание своему отчуждению и агрессии. Но шлейф скандальности тянется за произведением до сих пор.
Гнев фермеров и сожженные страницы
Джон Стейнбек получил за «Гроздья гнева» Пулитцеровскую премию, а позже и Нобелевскую. Но это признание пришло со стороны литературного истеблишмента. А вот те, о ком и для кого он писал, встретили книгу в штыки.
Роман рассказывает о страшной судьбе семьи Джоудов во времена Великой депрессии. О пыльных бурях, о голоде, о том, как банки и крупные землевладельцы выжимают соки из простых людей. Стейнбек писал не с потолка — он сам ездил по лагерям сезонных рабочих, видел этот ад своими глазами.
Но когда книга вышла в 1939 году, калифорнийские фермеры-землевладельцы пришли в ярость. Они назвали Стейнбека лжецом и коммунистическим пропагандистом. В некоторых городах книгу публично сжигали на площадях. Её запрещали в библиотеках тех самых округов, где происходило действие романа.
Парадокс заключался в том, что сами рабочие, чью трагедию описал Стейнбек, книгу прочесть не могли — у них не было на это ни денег, ни времени. А протестовали те, кто узнал в жестоких эксплуататорах себя и кому это отражение в зеркале очень не понравилось.
Посмертный триумф Кафки
Закончим мы историей, которая могла бы вообще не случиться, если бы один человек выполнил обещание, данное умирающему другу.
Франц Кафка при жизни был известен лишь узкому кругу интеллектуалов. Его повесть «Превращение», опубликованная в 1915 году в журнале, была встречена равнодушно. Ну, проснулся человек жуком, ну и что? Тошнотворно и странно. Сам Кафка, человек с чудовищно низкой самооценкой, считал свои тексты неудачными.
Умирая от туберкулеза, он завещал своему другу Максу Броду сжечь всё: черновики «Процесса», «Замка», все рассказы и дневники. «Ничего не должно остаться», — просил он.
Макс Брод, к счастью для мировой культуры, оказался плохим исполнителем завещаний, но отличным другом. Он не сжег рукописи. Он их отредактировал, собрал и издал. И мир ахнул. Оказалось, что этот скромный пражский клерк описал весь ужас и абсурд ХХ века еще до того, как этот ужас развернулся в полную силу.
Кафка стал иконой модернизма, но сам он об этом так и не узнал. Возможно, это и к лучшему — с его характером такая слава стала бы для него очередной пыткой.
И другие неудачники
Список можно продолжать бесконечно.
- Джеймс Джойс и его «Дублинцы»: за первый год продано 499 копий, причем 120 из них купил сам автор, чтобы хоть как-то поддержать продажи (или раздарить друзьям).
- Уильям Фолкнер: его сложнейший роман «Шум и ярость» за 15 лет разошелся тиражом в 3000 экземпляров. К моменту получения Нобелевской премии многие его книги вообще не переиздавались и их невозможно было купить.
- Генри Дэвид Торо и «Уолден»: за первый год продано около 700 штук. Торо шутил: «У меня библиотека из почти девятисот томов, и более семисот из них я написал сам», имея в виду нераспроданные остатки тиража, которые издатель вернул ему домой.
Какой из этого вывод?
История литературы учит нас одной простой вещи: успех — понятие относительное и часто запоздалое. То, что сегодня кажется провалом, завтра может стать откровением. То, что сегодня лежит в корзине уцененных товаров, через полвека может стоить миллионы на аукционах.
Критики могут ошибаться. Публика может быть не готова. Издатели могут быть трусливы. Но настоящее искусство — это как тот самый росток, который пробивает асфальт. Если в книге есть искра жизни, она найдет своего читателя. Пусть даже для этого потребуется мировая война, смена политического строя или просто сто лет тишины.
Так что, если вы написали книгу, а её никто не покупает — не спешите рвать рукопись. Возможно, вы просто в хорошей компании. В компании Мелвилла, Фицджеральда и Кафки. А это, согласитесь, не самое плохое место, чтобы провести вечность.
Понравилось - поставь лайк и напиши комментарий! Это поможет продвижению статьи!
Также просим вас подписаться на другие наши каналы:
Майндхакер - психология для жизни: как противостоять манипуляциям, строить здоровые отношения и лучше понимать свои эмоции.
Вкус веков и дней - от древних рецептов до современных хитов. Мы не только расскажем, что ели великие завоеватели или пассажиры «Титаника», но и дадим подробные рецепты этих блюд, чтобы вы смогли приготовить их на своей кухне.
Поддержать автора и посодействовать покупке нового компьютера