НАЧАЛО: ЖЕЛТЫЕ ТЮЛЬПАНЫ
Глава 1
Глава 2
Глава 3. Я спросила: «Зачем?» Она ответила: «Чтобы ты не мешала»
Пятнадцатое июля началось с дождя.
Я проснулась раньше обычного – ещё до звонка. Лежала на жёсткой кровати и слушала, как капли стучат по карнизу. Сегодня. Сегодня всё решится.
Зоя уже не спала. Сидела у окна, на своем привычном месте. Спина прямая, подбородок приподнят.
– Волнуешься? – спросила она.
– Да.
– Так бывает. Я всегда волновалась перед заседаниями. Даже после двадцати пяти лет.
Я села на кровати. Ноги гудели, хотя я никуда ещё не шла.
– А если проиграем?
– Не проиграете. Факты на вашей стороне.
– Факты – это одно. Суд – другое.
Зоя повернулась ко мне. Светло-серые глаза смотрели спокойно.
– Ты права. Суд – это люди. А люди ошибаются. Но у вас хороший юрист. И доказательства железные. Шансы высокие.
– Высокие – это не сто процентов.
– Сто процентов не бывает никогда. Даже когда выносишь приговор – не знаешь, правильный ли он.
Она помолчала.
– Я судила тридцать лет. Тысячи дел. И до сих пор помню те, где сомневалась. Где, может быть, ошиблась.
– И как ты с этим живёшь?
– Живу. Что ещё делать?
За окном дождь усилился. Серое небо, серый забор, серые деревья. Всё серое.
– Зоя, – сказала я, – если я выиграю... когда выиграю... я вернусь за тобой.
– Ты уже обещала.
– Повторяю. Чтобы ты знала – я не забыла.
Она кивнула. Отвернулась к окну.
– Иди, – сказала она. – Тебя скоро заберут.
***
Алла приехала в девять. Вместе с ней – конвой. Официально я всё ещё находилась «на обследовании», поэтому везли меня как пациентку, а не как свободного человека.
В машине было тесно. Я сидела между двумя санитарами, Алла – рядом с водителем.
– Как себя чувствуете? – спросила она.
– Нормально.
– Волнуетесь?
– Да.
Она кивнула. Брошка-стрекоза на лацкане поблёскивала в тусклом свете.
– Обычное дело. Я тоже волнуюсь.
– Ты?
– Да. Сколько бы дел ни вела – всегда.
Машина выехала за ворота. Я смотрела в окно на удаляющийся забор, на серое здание, на решётки. Четыре месяца. Сто двадцать пять дней. Я считала каждый.
– Что будет на суде? – спросила я.
– Сначала – ваши показания. Потом – показания свидетелей. Нотариус, главврач, следователь. И обвиняемые.
– Марина будет?
– Да.
Я сглотнула. Я не видела дочь с марта. Думала о том, что скажу ей при встрече. И так ничего и не придумала.
– Олег тоже?
– Да. Он под стражей. Привезут из СИЗО.
Дождь стучал по крыше машины. Улицы мелькали за окном – незнакомые, чужие. Я отвыкла от города. Отвыкла от людей, от машин, от витрин. Всё казалось слишком ярким, слишком громким.
– Алла, – сказала я, – спасибо.
– За что?
– За всё. За то, что приехала. За то, что поверила. За то, что борешься за меня, за правду.
Она посмотрела на меня. Молодое лицо, взрослые глаза.
– Не благодарите пока.
Я усмехнулась. Эта фраза – я сама её говорила Зое. Теперь она вернулась ко мне.
– Договорились.
***
Здание суда – серое, советское, с колоннами у входа. Внутри пахло пылью и бумагой. Коридоры, двери, таблички. Люди в костюмах, люди в форме, люди с папками.
Меня провели в зал заседаний. Скамейки, стол судьи, герб на стене. Всё как в фильмах – и всё совсем не так.
Зал был почти полон. Журналисты, зрители, какие-то люди с блокнотами. И в первом ряду – Марина.
Я увидела её сразу. Она сидела, опустив голову. Волосы собраны в хвост, лицо бледное. Рядом – адвокат, пожилой мужчина с портфелем.
Олега ввели через боковую дверь. В наручниках, под конвоем. Он изменился – похудел, осунулся. Быстрые глаза бегали по залу, ни на ком не останавливаясь.
Наши взгляды встретились. Он отвернулся первым.
– Встать, суд идёт!
Все поднялись. Вошла судья – женщина лет пятидесяти, с короткой стрижкой и усталым лицом. Села за стол. Открыла папку.
– Слушается дело по обвинению Каретникова Олега Дмитриевича и Каретниковой Марины Викторовны в мошенничестве, совершённом группой лиц по предварительному сговору...
Голос судьи звучал монотонно, как радио. Я слушала и не слышала. Смотрела на Марину. На свою дочь. На девочку, которую вырастила.
Она так и не подняла глаз.
***
Первой допрашивали меня.
Я встала. Ноги дрожали, но голос – нет.
– Рябова Галина Петровна, шестьдесят восемь лет. Расскажите суду, как вы оказались в психоневрологическом интернате.
И я рассказала. Всё сначала. Про цветы – желтые тюльпаны и путевку. Про чемодан, который Светлана собирала без меня. Про документы, которые подписала не глядя. Про забор с острыми пиками и решётки на окнах.
Говорила долго. Судья слушала, не перебивая. Журналисты строчили в блокнотах. Светлана по-прежнему смотрела в пол.
– Вы утверждаете, что не давали согласия на помещение в интернат?
– Я не знала, что это интернат. Мне сказали – санаторий.
– А доверенность на продажу квартиры?
– Я не выдавала никакой доверенности. Это подделка.
Судья кивнула. Сделала пометку.
– У защиты есть вопросы к свидетелю?
Адвокат Олега встал. Молодой, в дорогом костюме. Улыбка профессиональная, глаза холодные.
– Галина Петровна, вы утверждаете, что ваша подпись на доверенности – подделка. Но как вы можете быть уверены? Вам шестьдесят восемь лет, память могла...
– Моя память в порядке, – перебила я. – И есть заключение эксперта.
– Эксперты тоже ошибаются.
– Ваша честь, – Алла поднялась, – защита пытается поставить под сомнение официальное заключение без каких-либо оснований. Экспертиза проведена в государственном учреждении, её результаты однозначны.
Судья посмотрела на адвоката.
– Вопрос снимается. Продолжайте.
Адвокат сел. Лицо его ничего не выражало.
– У обвинения есть вопросы?
Прокурор – полная женщина в очках – встала.
– Галина Петровна, когда вы в последний раз видели дочь до того дня?
– За неделю. Она приезжала, привозила продукты.
– Она часто вас навещала?
– Раз в месяц. Иногда реже.
– А после двенадцатого марта? После того, как вас поместили в интернат?
Я помолчала.
– Ни разу. За четыре месяца – ни разу.
В зале зашептались. Марина вжала голову в плечи.
– Спасибо. Вопросов больше нет.
Я села. Внутренняя дрожь утихла и наступило спокойствие. Я смогла. Я не дрогнула.
***
Потом допрашивали нотариуса.
Маргарита Львовна Титова вошла как побитая собака. Сутулая, с опущенными плечами. Голос дрожал.
– Да, я заверила доверенность. Да, Рябовой Галины Петровны при этом не было.
– Почему вы это сделали?
– Каретников... Олег Дмитриевич... он заплатил. Сто тысяч. И сказал, что если откажусь – будут проблемы.
– Какие проблемы?
– Не уточнял. Но я поняла.
– т.е. вы совершили должностное преступление за деньги и под угрозой?
– Да.
Она заплакала. Тихо, пряча лицо руками. Судья подождала, пока успокоится.
– У защиты есть вопросы?
Адвокат Олега встал.
– Маргарита Львовна, вы сейчас находитесь под следствием?
– Да.
– И вам пообещали смягчение наказания за сотрудничество?
– Да.
– У вас есть мотив давать показания против моего подзащитного?
Нотариус вытерла глаза.
– У меня есть мотив говорить правду. Потому что... мы все будем старыми.
Адвокат хотел что-то сказать, но судья его остановила.
– Следующий свидетель.
***
Главврач Бортников потел. Я видела, как он вытирает лоб платком, как бегают его глаза.
– Вы подтверждаете, что приняли Рябову Галину Петровну на основе заключения психиатра?
– Да.
– Вы лично проводили осмотр?
– Нет. Заключение было из поликлиники по месту жительства.
– Вы его проверяли?
Пауза. Бортников облизнул губы.
– Нет.
– Почему?
– Документ был оформлен правильно. Печать, подпись.
– Но пациентку вы видели. Она казалась вам невменяемой?
Снова пауза. Длиннее.
– Нет.
– т.е. перед вами был здоровый человек с бумагой о деменции, и вы не усомнились?
Бортников молчал.
– Вам заплатили? – спросил прокурор.
– Я... я получил вознаграждение за помощь в размещении.
– Сколько?
– Пятьдесят тысяч.
В зале снова зашептались. Бортников вжал голову в плечи – совсем как Марина.
– И за эти пятьдесят тысяч вы держали здорового человека взаперти?
Бортников не ответил. Да и что тут отвечать.
***
Потом был перерыв. Алла принесла мне воды.
– Вы держитесь хорошо.
– Я не чувствую ничего.
– Это шок. Потом отпустит.
Я смотрела на стакан в своих руках. Пластиковый, мятый. Вода тёплая.
– Когда будут допрашивать Олега?
– После перерыва. И Марину.
– Что он скажет?
– То, что уже сказал на следствии. Что схема была его идея, но Марина знала и помогала.
– А она?
Алла помолчала.
– Её адвокат будет строить защиту на том, что она действовала под давлением мужа. Что не понимала масштаба преступления. Что раскаивается.
– Она раскаивается?
– Не знаю, Галина Петровна. Это вам виднее.
Я допила воду. Смяла стакан.
– Мне не виднее. Я смотрю на неё – и не понимаю. Как будто чужой человек.
Алла коснулась моей руки.
– Перерыв заканчивается. Идёмте.
***
Олега допрашивали долго.
Он говорил быстро, сбивчиво. Пытался оправдаться, обвинить других, увильнуть. Но факты были против него.
– Вы организовали подделку доверенности?
– Это была не подделка, это была... да, ладно. Да.
– Вы заплатили нотариусу?
– Да.
– Вы заплатили главврачу?
– Да.
– Зачем?
Олег облизнул губы. Посмотрел на судью, на прокурора, на журналистов.
– Деньги нужны были. Долги. Кредиты. Я думал – тёща старая, квартира пропадает. Всё равно же помрёт скоро.
В зале стало тихо. Я смотрела на него – на этого человека, который четырнадцать лет был моим зятем. Который сидел за моим столом на Новый год. Который называл меня «мама Галя».
– Вы планировали убить Рябову Галину Петровну?
– Нет! Нет, что вы. Просто... подержать в интернате. Пока всё уляжется.
– А потом?
Олег неопределенно дернул плечом.
– Не думал.
– т.е. вы поместили пожилого человека в закрытое учреждение без конкретного плана?
– Ну... да.
Прокурор покачала головой.
– Ваша жена знала о ваших планах?
И тут Олег посмотрел на Марину. Впервые за всё заседание. Посмотрел – и сказал:
– Да. Это была её идея.
Марина вскинула голову. Глаза – широкие, испуганные.
– Неправда!
– Правда. Ты сама сказала – давай маму в санаторий, а квартиру продадим. Сама!
– Я не так говорила!
– Тишина в зале! – судья ударила молотком. – Обвиняемые, вы будете допрошены по очереди. Каретников, продолжайте.
Олег продолжил. Говорил, что Марина придумала схему. Что она нашла контакты Бортникова через знакомую. Что она уговорила мать поехать. Что без неё ничего бы не получилось.
Я слушала и чувствовала, как что-то внутри каменеет. Как будто сердце покрывается коркой. Защитной. Чтобы не болело.
***
Марину допрашивали последней.
Она встала. Руки теребили край кофты.
– Каретникова Марина Викторовна, вы признаёте свою вину?
Пауза. Долгая.
– Частично.
– В какой части?
– Я... я отвезла маму в интернат. Да. Но я не знала про доверенность. Не знала, что квартиру продадут.
– Ваш муж утверждает обратное.
– Он врёт! Он всегда врал!
Голос сорвался. Марина плакала – громко, некрасиво. Как в детстве, когда разбивала коленку.
– Он меня заставил! Сказал, что если не помогу – уйдёт. Что найдёт другую. Я боялась!
Судья ждала, пока она успокоится.
– Вы утверждаете, что действовали под принуждением?
– Да! Он давил на меня годами! Я не могла отказать!
– Но вы взрослый человек. Вы могли обратиться в полицию.
Марина всхлипнула.
– Я не думала... я не понимала, что это так серьёзно.
– Вы не понимали, что поместить здорового человека в психиатрическое учреждение – это серьёзно?
Молчание.
– Вы не понимали, что продать чужую квартиру по поддельной доверенности – это серьёзно?
Молчание.
– Вы не понимали, что бросить мать без единого визита – это серьёзно?
Марина закрыла лицо руками.
– Я боялась! Боялась приехать! Боялась посмотреть ей в глаза!
Я слушала и не чувствовала ничего. Совсем ничего. Как будто речь шла о чужом человеке. Как будто эта женщина – не моя дочь. Не девочка, которую я носила девять месяцев. Не та, которую учила завязывать шнурки.
– У потерпевшей есть вопросы к обвиняемой? – спросила судья.
Алла посмотрела на меня. Я встала.
– Один вопрос.
Марина подняла глаза. Заплаканные, красные. Сорокалетняя женщина с лицом испуганной девочки.
– Почему? – спросила я.
Один вопрос. Одно слово. Всё, что я хотела знать.
Марина смотрела на меня. Долго. Рот открылся, закрылся. Снова открылся.
– Ты... ты никогда не давала мне денег. На квартиру. Я просила – ты отказала. А потом... Олег сказал, что это единственный способ. Что ты всё равно старая. Что тебе недолго осталось. И я... я подумала... может, он прав.
Тишина.
– Ты подумала, что я скоро умру, – сказала я. – И решила ускорить.
– Нет! Нет, я не хотела, чтобы ты умерла! Просто... просто чтобы не мешала.
Не мешала. Тридцать пять лет я работала на фабрике. Тридцать пять лет шила, чтобы она ни в чём не нуждалась. А теперь – не мешала.
– Спасибо, – сказала я. – Вопросов больше нет.
И села.
***
Прения сторон заняли два часа. Прокурор просила для Олега шесть лет реального срока, для Марины – четыре условно. Защита настаивала на оправдании или минимальном наказании.
Судья ушла совещаться. Мы ждали в коридоре. Алла сидела рядом, молчала.
– Как думаешь? – спросила я.
– Думаю, приговор будет обвинительным. По обоим.
– А квартира?
– Вернётся. Сделка уже признана недействительной.
Квартира. Мамины обои. Папин ковёр. Витины книги. Совсем скоро я снова смогу их увидеть.
– Алла, – сказала я, – после суда... мне нужно будет оформить опеку.
– Над кем?
– Над Зоей. Зоей Фёдоровной Комаровой. Она в том же интернате. Почти четыре года. Признана недееспособной, но это тоже... схема. Как у меня.
Алла кивнула.
– Я помогу. Это будет сложнее – придётся сначала восстанавливать дееспособность через суд. Но возможно.
– Спасибо.
– Не благодарите. Пока.
Дверь зала открылась.
– Встать, суд идёт!
***
Приговор зачитывали двадцать минут.
Олег Дмитриевич Каретников – виновен. Мошенничество в особо крупном размере, совершённое группой лиц по предварительному сговору. Четыре года лишения свободы в исправительной колонии общего режима.
Марина Викторовна Каретникова – виновна. Пособничество в мошенничестве. Три года условно с испытательным сроком пять лет.
Сделка по продаже квартиры признана недействительной. Право собственности возвращается Рябовой Галине Петровне.
Я слушала и чувствовала, как корка вокруг сердца начинает трескаться. Не радость – нет. Что-то другое. Облегчение, может быть. Или просто – конец.
Олега увели. Он не оглянулся.
Марина осталась сидеть. Адвокат что-то говорил ей, она кивала механически.
Я встала. Подошла к ней.
Она подняла глаза. Заплаканные. Испуганные.
– Мама...
– Не называй меня так.
Голос был ровный. Спокойный. Чужой.
– Мама, прости. Я не хотела...
– Ты хотела. Ты сама сказала – чтобы я не мешала.
Марина всхлипнула.
– Я была неправа. Я понимаю теперь. Дай мне шанс...
– Шанс на что?
– Исправиться. Доказать.
Я смотрела на неё. На эту женщину, которая была моей дочерью. На лицо, которое знала до черточек. И не узнавала.
– Три года назад ты приезжала, – сказала я. – Просила денег на квартиру. Я отказала. Знаешь почему?
Она молчала.
– Потому что эта квартира – всё, что у меня осталось. От мамы, от папы, от Вити. Память. Жизнь. А ты хотела это продать.
– Я думала, ты переедешь к нам...
– Нет. Ты думала избавиться от обузы и получить деньги. Только и всего.
Я отвернулась.
– Мама!
– Не приезжай. Не звони. Не пиши. У меня больше нет дочери.
И ушла. Не оглядываясь.
***
Домой я вернулась через три дня.
Оформление, бумаги, справки – всё это заняло время. Но Алла помогла. Как и обещала.
Машина остановилась у подъезда. Балашиха, улица Флёрова, дом восемь. Пятиэтажка из красного кирпича, тополя во дворе. Всё как было. Всё – и совсем не так.
Я поднялась на третий этаж. Достала ключи – те же, что были при мне в марте. Открыла дверь.
Квартира пахла пылью и пустотой. Никто не открывал окна. Никто не поливал цветы – засохшие стебли торчали из горшков.
Я прошла в комнату. Мамины обои – бледно-зелёные, с мелким рисунком. Папин ковёр – бордовый, вытертый у дивана. Витины книги на полке – Чехов, Толстой, Булгаков.
Села на диван. Провела рукой по подлокотнику. Ткань под пальцами – тёплая, знакомая.
Четыре месяца. Сто двадцать пять дней.
И вот я снова здесь.
Слёзы потекли сами. Впервые с марта – настоящие слёзы. Не от горя, не от страха. От чего-то другого. От того, что выжила. Что вернулась. Что победила.
Плакала долго. Пока не устала. Пока не опустела.
А потом встала и открыла окно.
***
Зою я забрала через полгода.
Алла оказалась права – процесс восстановления дееспособности занял время. Экспертизы, заседания, апелляции. Сын Зои пытался оспорить, но проиграл. Факты были на нашей стороне – как и тогда, со мной.
День, когда она вышла из ворот интерната, был холодный. Зима, вокруг снег. Зоя стояла у машины – такая же, какой я увидела её в первый раз. Спина прямая, подбородок приподнят. Светло-серые глаза – почти прозрачные.
– Готова? – спросила я.
– Давно.
Она села в машину. Посмотрела на удаляющийся забор.
– Почти четыре года, – сказала тихо. – Не думала, что выйду.
– Я обещала.
– Ты сдержала.
Ехали молча. Улицы мелькали за окном – те же, что я видела в июле, по дороге на суд. Только теперь они были белыми от снега.
– Куда мы? – спросила Зоя.
– Домой.
Она повернулась ко мне.
– Домой?
– Ко мне. Тридцать восемь квадратных метров. Тесновато, но поместимся.
Зоя молчала. Потом сказала:
– Ты уверена? Это... это большая ответственность.
– Уверена. Ты мне помогла, когда я была никем. Теперь моя очередь.
Зоя отвернулась к окну. Я видела, как дрогнули её плечи. Как она вытерла глаза.
– Спасибо, – сказала она хрипло.
– Не за что благодарить.
Она усмехнулась.
– Всё-таки научилась.
– Я многому научилась за эти месяцы.
Машина свернула во двор. Красная пятиэтажка, тополя без листьев. Дом.
Мы поднялись на третий этаж. Я открыла дверь.
– Проходи.
Зоя вошла. Остановилась в прихожей. Осмотрелась.
– Красиво, – сказала она.
– Этот дом. Теперь – наш.
Я прошла на кухню. Поставила чайник. Достала чашки – Витину и мамину. Теперь они снова будут нужны.
Зоя села за стол. Руки – старые, с выступающими венами – лежали на скатерти. Мои руки были такими же. С расширенными суставами, с красноватой кожей.
– Закон – это не справедливость, – сказала Зоя. – Но иногда они совпадают.
– Ты уже говорила.
– Теперь я в это верю.
Чайник закипел. Я разлила чай. Протянула чашку Зое.
– Знаешь, – сказала я, – я думала, что семья – это кровь. Родители, дети. То, что даётся от рождения.
– А теперь?
– Теперь понимаю – семья это выбор. Те, кого выбираешь. И те, кто выбирает тебя.
Зоя кивнула.
– Хорошо сказала.
– Научилась. За эти месяцы.
Мы сидели за столом и пили чай. За окном падал снег. В квартире было тепло.
Руки, которые всю жизнь шили пальто и платья. Которые подписывали бумаги, не глядя. Которые держались за решётку забора при попытке побега.
Теперь эти руки держали чашку. В своём доме. Рядом с человеком, который стал семьёй.
Не по крови.
По выбору.
КОНЕЦ
Спасибо, что дочитали до конца! Буду рада, если поделитесь своим мнением или опытом в комментариях.
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на мой канал "Поздно не бывает" - впереди еще много интересных историй из жизни!
Новое: