НАЧАЛО: ЖЕЛТЫЕ ТЮЛЬПАНЫ Глава 1
Глава 2. Я никогда не подписывала доверенность. Но моя подпись там была
Алла приехала восемнадцатого апреля.
Я узнала об этом от медсестры. Та заглянула в палату после обеда и сказала:
– Рябова, к тебе посетитель. Юрист какой-то.
Сердце подпрыгнуло. Я посмотрела на Зою. Она едва сильно кивнула.
– Иди, – сказала тихо. – И ничего не подписывай, пока не прочитаешь.
Меня повели по коридору. Мимо палат, мимо поста, вниз по лестнице. Комната для посещений – маленькая, с зарешеченным окном и столом, привинченным к полу. За столом сидела женщина.
Молодая. Под тридцать, не больше. Короткая стрижка, чёлка скошена вправо, открывает высокий лоб. Тёмно-синий пиджак. И на лацкане – брошка. Бронзовая стрекоза с расправленными крыльями.
– Галина Петровна? – она встала. – Я Алла Викторовна Серова. Из организации «Право голоса».
Голос у неё был спокойный. Деловой. Но глаза – глаза смотрели так, словно она уже знала всё, что я собиралась рассказать.
– Садитесь, пожалуйста.
Я села. Санитар остался у двери.
– Можно нам поговорить наедине? – спросила Алла.
– Не положено.
– Я юрист. Разговор с клиентом конфиденциален.
– Не положено, – повторил санитар.
Алла не стала спорить. Просто достала из сумки диктофон и положила на стол.
– Тогда я буду записывать. Для протокола.
Санитар дёрнулся, но промолчал. Алла нажала кнопку.
– Галина Петровна, расскажите, как вы здесь оказались.
И я рассказала. Всё. С самого начала. Про цветы. Про чемодан. Про документы, которые подписала не глядя. Про забор с пиками и решётки на окнах. Про изолятор. Про Бортникова и его «заключение психиатра». Про Зою.
Алла слушала, не перебивая. Иногда делала пометки в блокноте. Брошка-стрекоза поблёскивала в тусклом свете.
– Вы сказали, что суда о признании вас недееспособной не было, – уточнила она, когда я закончила.
– Не было. Я бы знала.
– Вас вызывали на психиатрическую экспертизу?
– Нет.
– Никаких повесток, уведомлений?
– Ничего.
Алла кивнула. Что-то записала.
– А документы, которые вы подписали при поступлении, – вы помните, что там было?
– Нет. Марина показывала, куда ставить подпись. Я не читала.
– Почему?
Я помолчала. Как объяснить? Как рассказать про годы доверия, которое рухнуло за один день?
– Потому что она моя дочь.
Алла посмотрела на меня. И в её взгляде я увидела что-то знакомое. Что-то, чего не ожидала.
– Я понимаю, – сказала она тихо. – Моя бабушка тоже так думала. Про свою дочь.
– Что?
– Десять лет назад. Мою бабушку точно так же обманули. Тётка – мамина сестра. Сказала, что везёт в санаторий. А привезла в дом престарелых. Оформила документы. Забрала квартиру.
Я смотрела на неё. На молодое лицо с взрослыми глазами.
– И что было потом?
– Бабушка умерла через полгода. Я тогда училась на первом курсе. Не успела ничего сделать.
Она замолчала. Пальцы коснулись брошки на лацкане.
– Это её. Бабушкина. Она подарила мне на девятнадцатилетие. За месяц до того, как её забрали.
В комнате стало тихо. Даже санитар у двери, кажется, перестал дышать.
– Поэтому я здесь, – сказала Алла. – Поэтому я занимаюсь такими делами. Чтобы другие бабушки не умирали в чужих стенах.
Я не знала, что сказать. Слова застряли в горле.
– Я вам помогу, Галина Петровна. Но мне нужна информация. И ваше терпение.
Следующие два часа Алла задавала вопросы. Про квартиру. Про Марину. Про Олега. Про документы, счета, соседей. Я отвечала, как могла. Вспоминала даты, имена, адреса. Мозг работал ясно – яснее, чем когда-либо.
– Квартира по какому адресу?
– Балашиха, улица Флёрова, дом восемь, квартира сорок два. Тридцать восемь квадратных метров.
– На вас оформлена?
– На меня. После смерти родителей, потом после Витиной смерти – всё подтверждено.
– Завещание есть?
– Нет. Не успела. Всё думала – потом, потом.
Алла кивнула.
– А доверенности? Вы кому-нибудь выдавали доверенность на распоряжение квартирой?
– Нет. Никогда.
– Точно?
– Совершенно точно.
Она снова что-то записала. Потом посмотрела на меня.
– Галина Петровна, я проверю кое-что. Это займёт несколько дней. сможешь подождать?
– А у меня есть выбор?
Алла не улыбнулась. Но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
– Выбор есть всегда. Вы уже его сделали – когда решили бороться.
Она встала. Собрала бумаги. Выключила диктофон.
– Я вернусь через неделю. С новостями.
– Какими?
– Пока не знаю. Но обещаю – я выясню правду.
Она протянула руку. Я пожала. Ладонь у неё была тёплая и твёрдая.
– Спасибо, – сказала я.
– Не за что благодарить. Пока.
Её увели. Меня – обратно в палату.
Зоя ждала у окна.
– Ну?
– Она поможет.
– Почему ты так уверена?
– Потому что у неё своя история. Бабушку так же обманули. Десять лет назад.
Зоя помолчала.
– Это хорошо.
– Почему?
– Потому что человек, который делает это ради денег, сдастся при первых трудностях. А человек, который делает это ради справедливости, пойдёт до конца.
***
Алла вернулась, как обещала. Но новости, которые она привезла, оказались хуже, чем я могла представить.
Мы снова сидели в комнате для посещений. Тот же стол, тот же санитар у двери. Но лицо у Аллы было другим. Напряжённым. Злым.
– Галина Петровна, – начала она, – я проверила документы в Росреестре.
– И?
– Ваша квартира продана.
Слова повисли в воздухе. Я слышала их, но не понимала.
– Как продана?
– Двадцать восьмого марта. Через шестнадцать дней после того, как вас сюда привезли. Сделка зарегистрирована, право собственности переоформлено.
– На кого?
– На Олега Дмитриевича Каретникова.
Олег. Зять. Высокий, с быстрыми глазами.
– Но как? Я ничего не подписывала!
– По доверенности.
– Я не выдавала доверенность!
– Есть документ. Нотариально заверенный. Якобы вы выдали доверенность на право продажи квартиры. Дата – десятое марта. За два дня до того, как вас привезли сюда.
Комната закачалась перед глазами. Я вцепилась в край стола.
– Это ложь. Это подделка. Я никогда не была у нотариуса.
– Я знаю.
– Откуда?
Алла достала из папки бумагу. Копия документа. Моя фамилия, мой адрес, мои паспортные упомянутые. И подпись внизу.
– Это не моя подпись.
– Я вижу.
Я смотрела на буквы. Похоже – но не моё. Я всегда расписывалась с завитком на «Р». А тут – прямая палка.
– Они подделали.
– Да. И нотариус это заверил.
– Но как? Нотариус же должен видеть человека!
– Должен, – Алла кивнула. – Но есть нотариусы, которые за деньги готовы закрыть глаза. Или их шантажируют. Или пугают. Я выясню.
– И что теперь?
– Теперь мы идём в суд.
Суд. Это слово прозвучало как приговор и как надежда одновременно.
– На каком основании?
– Незаконное удержание дееспособного гражданина. Мошенничество с недвижимостью. Подделка документов. Этого вполне хватает, чтобы возбудить уголовное дело.
– Они посадят меня обратно в изолятор.
– Не посадят. Я уже подала жалобу в прокуратуру. На Бортникова. На липовое заключение психиатра. Они теперь будут осторожнее.
Я смотрела на неё. На эту молодую женщину с бабушкиной брошкой и неравнодушными глазами.
– Почему вы это делаете?
– Я уже говорила.
– Нет, я понимаю – бабушка, справедливость. Но это же опасно. Олег – он не остановится. Если он на такое пошёл ради квартиры...
– Вот поэтому...
– Что?
– Поэтому надо довести до конца. Если такие, как он, будут побеждать – что тогда останется?
Она встала.
– Я подготовлю документы для суда. Это займёт время – экспертизы, сбор доказательств. Месяц, может два. Но мы выиграем.
– Вы уверены?
– Суда о вашей недееспособности не было. Доверенность поддельная. Вас удерживают незаконно. Факты на нашей стороне.
Она помолчала.
– И ещё кое-что. Я обратилась к журналистам. Есть один канал, они делают репортажи о таких случаях. Если дело получит огласку – им будет сложнее замять.
– Журналисты?
– Публичность – это защита. Пока о вас знают – вас труднее убрать.
Убрать. Слово резануло слух. Но я поняла, что она права. В тишине – исчезнуть легко. В шуме – сложнее.
– Делайте, что нужно.
Алла кивнула.
– Держитесь, Галина Петровна. Это марафон, не спринт.
Она ушла. А я осталась сидеть за столом, глядя на копию поддельной доверенности. На подпись, которая была похожа на мою – но не была моей.
Квартира продана. Мамины обои, папин ковёр, Витины книги – всё теперь принадлежит Олегу. Человеку, которого я никогда не любила. Человеку, за которого вышла моя дочь.
***
В палате Зоя выслушала всё молча. Потом сказала:
– Ожидаемо.
– Что – ожидаемо?
– Квартира. Ради чего ещё тебя сюда везти?
Я села на кровать. Ноги не держали.
– Я думала, может, Марина просто хотела избавиться. От обузы.
– Может, и хотела. Но Олег – он расчётливый. Для него ты не обуза. Ты – актив. Тридцать восемь квадратных метров в Балашихе – это сколько сейчас? Миллионов пять? Шесть?
– Не знаю. Я не следила за ценами.
– Неважно. вполне, чтобы пойти на преступление.
Преступление. Слово повисло в воздухе. Моя дочь – преступница. Мой зять – преступник.
– Зина, – сказала я, – а если мы проиграем?
Она посмотрела на меня. Долго, прозрачными судейскими глазами.
– Тогда проиграем. Но это не повод не пробовать.
– Ты тридцать лет судила людей. Ты видела, как работает система. Какие у нас шансы?
– Система работает по-разному. Иногда – против тебя. Иногда – за тебя. Это ... кто громче кричит и у кого больше доказательств.
– У нас есть доказательства?
– Поддельная подпись. Отсутствие судебного решения о недееспособности. Липовое заключение психиатра. Свидетели – я, Клавдия. Журналисты.
– Этого хватает?
– Посмотрим.
Она отвернулась к окну. За стеклом темнело. Вечер опускался на территорию ПНИ, на забор, на деревья.
– Знаешь, что самое страшное? – сказала Зоя.
– Что?
– Не проиграть. Самое страшное – не попытаться. Лежать лицом к стене, как Валентина. Ждать, пока тебя не станет.
Я посмотрела на третью кровать. Валентина по-прежнему лежала неподвижно. Учительница музыки. Которая когда-то играла на пианино.
– Я не буду лежать.
– Вот и хорошо.
***
Дни потянулись снова. Но теперь они были другими. Теперь в них была цель.
Алла приезжала каждую неделю. Привозила новости, документы, вопросы. Мы с Зоей ждали её визитов, как праздника.
В начале мая она сказала:
– Экспертиза подписи готова. Официальное заключение – подделка.
У меня перехватило горло.
– Точно?
– Эксперт категоричен. Подпись выполнена другим лицом с попыткой имитации вашего почерка.
– И что это нам дает?
– Что сделка недействительна. Доверенность поддельная. Квартира должна вернуться к вам.
Я закрыла глаза. Слёзы потекли сами – впервые за два месяца.
– Но это ещё не всё, – продолжила Алла. – Я нашла нотариуса.
– Какого нотариуса?
– Которая заверила поддельную доверенность. Маргарита Львовна Титова. Она уже даёт показания следствию.
– Даёт показания? Против кого?
– Против Олега. Он заплатил ей сто тысяч. Запугал. Сказал, что если откажется – будут проблемы. Она испугалась. А теперь испугалась ещё больше – когда поняла, что ей грозит срок.
– И она расскажет правду?
– Уже рассказывает. Сотрудничает со следствием, чтобы смягчить наказание.
Я смотрела на Аллу. На её спокойное лицо, на брошку-стрекозу.
– А Олег?
– Олега задержали вчера. Подозрение в мошенничестве в особо крупном размере.
– А Марина?
Алла помолчала.
– Вашу дочь пока не трогают. Но её вызовут на допрос. Как свидетеля. Или как соучастницу – смотря, что скажет Олег.
Я кивнула. Внутри было пусто. Ни радости, ни злорадства. Только усталость.
– Когда суд?
– Назначили на середину июля. Пятнадцатое число.
Два месяца. Ещё столько же в этих стенах. Но теперь – с надеждой.
– Я дождусь.
– Я знаю.
***
В конце мая приехали журналисты. Женщина с микрофоном и мужчина с камерой. Бортников пытался их не пустить, но Алла пригрозила прокуратурой. Его лицо – потное, с бегающими глазами – было бледнее обычного.
Меня снимали в комнате для посещений. Я рассказывала свою историю – в третий раз, в десятый, в сотый. Слова уже выучила наизусть.
– Как вы себя чувствуете? – спросила журналистка.
– Как человек, которого предали.
– Вы простите дочь?
Я помолчала.
– Не знаю. Пока – нет.
Сюжет вышел через несколько дней. Зоя смотрела его на телефоне Клавдии – та принесла показать. Моё лицо на экране, мой голос, моя история.
– Теперь о тебе знают, – сказала Зоя.
– И что это меняет?
– Всё. Теперь они не могут сделать вид, что тебя нет.
После сюжета Бортников перестал заходить в нашу палату. Медсёстры стали вежливее. Таблетки больше не заставляли глотать под присмотром.
Маленькие победы. Но победы.
***
В июне Алла привезла новость, которой я не ждала.
– Олег дал показания.
– Какие?
– Он сдал всех. Нотариуса. Главврача. И Марину.
Я молчала. Сердце билось медленно, тяжело.
– Что он сказал про неё?
– Что схема была её идея. Что она предложила отвезти вас сюда. Что она знала про поддельную доверенность.
– Это правда?
– Не знаю, Галина Петровна. Олег мог соврать, чтобы переложить вину. А мог сказать правду.
– Но вы верите?
Алла посмотрела мне в глаза.
– Я верю фактам. А факты такие: ваша дочь привезла вас сюда. Ваша дочь подсунула вам бумаги на подпись. Ваша дочь не приехала ни разу за всё это время.
Столько дней. Я не считала. А теперь посчитала – и правда, три месяца. Ни звонка, ни письма, ни визита.
– Она меня бросила.
– Да.
Алла не стала утешать. Не стала говорить, что, может, есть объяснение, что, может, дочь раскаивается, что, может, всё не так. Просто сказала правду.
– На суде она будет?
– Вызовут. Как обвиняемую.
Обвиняемая. Моя дочь – обвиняемая. Девочка, которую я носила девять месяцев. Которую кормила грудью. Которую учила завязывать шнурки.
– Ей грозит срок?
– Смотря, что докажут. Если соучастие в мошенничестве – до десяти лет. Но скорее всего – условно. Смягчающие обстоятельства, первый раз, давление мужа.
– Она выйдет сухой из воды.
– Не совсем. Условный срок – это судимость. Ограничения. И репутация. Но да – в тюрьму она, скорее всего, не сядет.
Я кивнула. Странно – но мне было всё равно. Я не хотела, чтобы Марина села в тюрьму. Я хотела только одного – выйти отсюда и забыть её лицо.
– А квартира?
– Вернётся. После суда. Сделка будет признана недействительной.
Квартира. Мамины обои. Папин ковёр. Витины книги.
– Хорошо.
– Вы держитесь?
– Держусь.
Алла кивнула.
– Ещё месяц, Галина Петровна. Один месяц – и всё закончится.
***
Последние недели тянулись бесконечно. Я считала дни. Зоя помогала – отвлекала разговорами, историями, планами.
– Когда выйдешь, – говорила она, – что будешь делать?
– Не знаю. Вернусь в квартиру. Буду жить.
– Одна?
– А как иначе? Дочери у меня больше нет.
Зоя молчала. Потом сказала:
– Ты могла бы не одна.
– Ты о ком?
– Обо мне. Я здесь почти четыре года. Выйти самой – невозможно, я признана недееспособной. Но если ты оформишь опеку...
Она не закончила. Но я поняла.
– Ты хочешь, чтобы я тебя забрала?
– Если захочешь. Я не прошу.
Я смотрела на неё. На прямую спину. На прозрачные глаза. На женщину, которая так долго сидела в этой палате и не сломалась. Которая помогла мне – незнакомой, чужой, просто потому что так было правильно.
– Захочу, – сказала я.
Зоя кивнула. Отвернулась к окну. Но я видела, как дрогнули её плечи.
– Спасибо, – сказала она тихо.
– Не за что благодарить. Пока.
Она усмехнулась. Первый раз за всё время – улыбнулась.
– Ты запомнила.
– Я многое запомнила.
За окном садилось солнце. Июнь заканчивался. Впереди был июль.
Впереди был суд.
И я была к нему готова.
***
Конец Главы 2.
***
Спасибо, что причитали до конца Главу 2. Окончание обязательно будет!
ПОДПИШИТЕСЬ на канал, чтобы не пропустить Окончание рассказа.
Глава 3 выйдет завтра - 3 февраля в 10.00