— Ты посмотри на себя! — Вадим брезгливо подцепил двумя пальцами подол моего платья, будто это была грязная тряпка. — Мы идем на ужин к мэру, Марина. Там будут люди, которые решают судьбы города, а ты вырядилась… Господи, этот ситец кричит о том, что ты доила коров еще вчера утром.
Я замерла посреди нашей огромной гардеробной, где пахло лавандой и дорогим парфюмом мужа. Внутри всё сжалось в тугой узел. Вадим изменился не сразу. Это происходило медленно, как ржавчина разъедает железо: сначала замечания о манерах, потом критика моей речи, и вот теперь — открытое отвращение.
— Я думал, ты подтянешься, станешь соответствовать, — он нервно застегивал запонки, не глядя мне в глаза. — Но, видимо, девушку из деревни вывезти можно, а вот наоборот — никак. Я устал, Марин. Устал краснеть и тащить этот чемодан без ручки.
— Вадик, ты меня выгоняешь? — вопрос прозвучал глухо, ударившись о стены, увешанные его брендовыми костюмами.
— Я освобождаю нас обоих, — он наконец повернулся, и я увидела в его глазах ледяную пустоту. — Водитель отвезет тебя на вокзал. Квартира моя, куплена до брака, так что без сцен. Собери вещи быстро. Не хочу, чтобы ты тут мелькала, когда я вернусь.
Никаких слез. Я запретила себе эту слабость. Молча сложила в сумку свои «деревенские» платья, забрала документы и переноску с Муськой. Кошка шипела, чувствуя нервозность хозяйки.
Отец встретил меня на перроне. Степан Ильич, кряжистый, похожий на старый дуб, который никакая буря не вывернет, молча забрал у меня тяжелый баул. Его руки, привыкшие к земле и штурвалу комбайна, были единственной надежной вещью в этом рухнувшем мире.
— Вернулась, значит? — только и спросил он, пока мы шли к его запыленному внедорожнику.
— Не подошла по статусу, пап. Стыдно ему со мной, — я смотрела на мелькающие за окном перелески, стараясь не моргать, чтобы не заплакать. — Говорит, колхозница я. Порчу ему фасад успешного бизнесмена.
Отец хмыкнул, крепче сжав руль. Желваки на его лице заходили ходуном.
— Стыдно, говоришь? Ну-ну. А деньги мои брать на первый взнос за технику три года назад ему стыдно не было? Память у твоего Вадика короткая, как у рыбки. Забыл, на чьем фундаменте свой дворец строил.
Дома было тепло и спокойно. Мама, мудрая женщина, лишних вопросов не задавала, просто поставила передо мной тарелку с дымящимся супом. Я ела и чувствовала, как отпускает ледяной обруч, сжимавший грудь последние месяцы. Здесь ценили человека за труд, а не за бирку на воротнике.
Прошла неделя. Я с головой ушла в работу — помогала отцу с бухгалтерией. У него было огромное хозяйство, которое он по старинке называл «артелью», хотя обороты там давно перевалили за миллионы. Степан Ильич не любил пускать пыль в глаза, он предпочитал показывать делом.
Однажды утром он зашел в кухню, держа в руках планшет. Его лицо было серьезным, как перед посевной в засушливый год.
— Смотри, Марина. Твой «статусный» в тендер влез, а зубы обломал. Материалы подорожали вдвое, сроки горят, неустойка такая, что его фирма лопнет, как мыльный пузырь.
Я взглянула на экран. Статья в деловом вестнике сухо сообщала о крахе компании «Элит-Строй».
— Он звонил вчера, — призналась я, крутя в руках чашку. — Номер был незнакомый. Кричал, что это я «накаркала», что вместе со мной от него удача ушла.
— Удача — дама капризная, к дуракам не ходит, — отец отложил планшет. — Он сейчас мечется по городу, ищет срочный займ. Банки отказывают, активы арестованы.
Степан Ильич прищурился, глядя в окно на свои бескрайние поля, которые кормили нас и половину области.
— Собирайся, дочь. Поедем в город. Надо помочь человеку. По-родственному.
— Ты хочешь дать ему денег? — изумилась я.
— Я хочу дать ему урок.
Мы вошли в офис «Элит-Строя» без стука. Секретарша, новая, с надутыми губами и испуганным взглядом, попыталась преградить нам путь, но отец прошел мимо нее как ледокол.
Вадим сидел за огромным столом, заваленным бумагами. В кабинете стоял тяжелый запах табака, пота и безысходности. Пиджак валялся на полу, рубашка расстегнута. Увидев нас, он дернулся, лицо его стало серым, как пепел.
— Вы? Зачем пришли? Добивать? — он вскочил, опрокинув стул. — Охрана!
— Не ори, — спокойно осадил его отец, проходя к столу и по-хозяйски отодвигая кресло для меня. — Охрану твою я в коридоре видел, они увольняться собрались, заявления пишут. Разговор есть.
— Какой разговор? У меня инвестор через десять минут, решается судьба компании! Валите в свою деревню навоз кидать! — Вадим сорвался на визг, в уголках рта выступила пена.
— Так я и есть твой инвестор, — Степан Ильич бросил на полированный стол папку с документами. Звук удара бумаги о дерево прозвучал как выстрел. — Я выкупил твой долг у банка сегодня утром. С большим дисконтом, кстати. Спасибо твоей репутации — они рады были избавиться от такого актива хоть за копейки.
Вадим замер. Тишина в кабинете стала осязаемой, тяжелой. Он смотрел на тестя, пытаясь осознать услышанное. Его мир, построенный на понтах и кредитах, рушился прямо сейчас, сталкиваясь с реальной, земной силой.
— Степан Ильич… Папа… — Вадим резко сменил тон. Его голос стал елейным, липким. — Ну зачем же так официально? Мы же семья! Ну, повздорили с Мариночкой, с кем не бывает? Я же на нервах был, стресс, ответственность…
Он метнулся ко мне, попытался взять за руку. Его ладони были влажными и холодными, как у лягушки.
— Мариш, ну скажи ему! Я же люблю тебя. Возвращайся, я всё осознал. Ты же у меня умница, надежная, не то что эти куклы городские. Заживем!
Я смотрела на него и видела не успешного мужчину, а напуганного мальчика, который разбил дорогую вазу и боится наказания. Вся его крутость слетела, как шелуха. Он презирал землю, а теперь эта земля в лице моего отца пришла, чтобы купить его с потрохами.
— Не заживем, Вадим, — твердо сказала я, убирая руку. — Я ведь «чемодан без ручки», забыл? Мне в твоем высоком обществе места нет.
— Фирма переходит под управление моего холдинга, — подытожил отец, поднимаясь. Он смотрел на зятя без злости, скорее с усталым разочарованием. — Аудит проведем завтра. Если найду, что ты деньги воровал — сядешь. А пока — свободен. Вещи свои забери.
Вадим рухнул обратно в кресло, глядя в одну точку. Он был похож на короля, у которого отняли картонную корону.
Мы вышли на улицу, где весеннее солнце слепило глаза, отражаясь в лужах. Город шумел, жил своей суетливой жизнью, не замечая чужих трагедий.
— Пап, а зачем тебе его фирма? — спросила я, когда мы сели в машину. — Ты же говорил, стройка — это болото.
— Стройка — инструмент, Марина. Нам элеватор новый нужен, склады расширять. Вот его техника и пригодится. Не пропадать же добру из-за дурной головы.
Отец завел мотор, и уверенный рокот двигателя заглушил уличный шум.
— Знаешь, дочь, — сказал он, выруливая на трассу. — Деньги — это всего лишь навоз. Если разбросать — урожай будет, а если в одну кучу свалить — вонять начнет. Вадим твой просто забыл проветривать.
Я улыбнулась и откинулась на спинку сиденья. Впереди была долгая дорога домой, к настоящей жизни, где людей судят не по одежде, а по тому, твердо ли они стоят на ногах. И я, кажется, наконец-то научилась стоять. Благодаря ПАПЕ.