— Женщина должна нести себя как хрустальную вазу, а ты тащишься, как груженая баржа, — заметил Виталий, не отрываясь от экрана планшета. — И воротник на рубашке опять зажевала. Как я в таком виде на встречу поеду?
Я молча нажала кнопку подачи пара. Утюг сердито фыркнул, выплюнув облако горячего, влажного воздуха, пахнущего перегретым хлопком. Три года брака превратили меня в бытовой прибор с функцией «подай-принеси», у которого нет права на сбой.
— Сегодня мама приедет к семи, — бросил муж, перелистывая страницу новостной ленты. — Приготовь что-нибудь диетическое. У неё желудок слабый, ей нельзя тяжелое.
Это было смешно. Желудок свекрови, способный переварить гвозди, страдал исключительно от моих блюд. Но я кивнула, разглаживая несуществующую складку на манжете.
К семи вечера квартира наполнилась ароматом запеченной индейки с травами. Я накрыла стол в зале, где было достаточно места для размаха Тамары Сергеевны. Она вошла, как ледокол в гавань, заполняя прихожую запахом тяжелых, сладких духов и неизбежной критикой.
— Душно у вас. И пыль на карнизе, — вместо приветствия сообщила она. — Виталик, ты похудел. Марина тебя совсем не кормит? Работа, небось, важнее мужа?
Мы сели ужинать. Виталий ел быстро, по-деловому разрезая мясо, словно сводил дебет с кредитом. Свекровь морщилась, отодвигая веточку розмарина, будто это был таракан.
— Марина, есть разговор, — Виталий отложил вилку. — Серьезный.
Я выпрямила спину. Интуиция, дремавшая три года, вдруг подняла голову и зарычала.
— Ты знаешь, фирме нужны вложения. Чтобы выйти на новый уровень, нужен оборотный капитал. Кредиты сейчас — удавка.
— И? — я почувствовала, как кусок индейки встал поперек горла.
— Мы тут с мамой посчитали, — Виталий кивнул на Тамару Сергеевну, которая вдруг перестала жевать и изобразила на лице скорбное участие. — У тебя дача в Подмосковье гниет. Шесть соток бурьяна. Ты там не появляешься, только квитанции оплачиваешь. Это мертвый груз.
— Мы решили, что дачу целесообразно продать, — твердо закончил муж. — Деньги пустим в оборот. Через год, когда я раскручусь, купим тебе что-то приличное. Или машину обновим.
Я перевела взгляд с мужа на свекровь. Они уже мысленно продали мой старый домик с верандой, где дедушка пил чай с блюдечка, и поделили выручку.
— Дача не продается, — мой голос прозвучал тихо, но в комнате стало так тихо, что слышно было, как тикают настенные часы.
Лицо Виталия пошло красными пятнами.
— Ты не поняла? — он наклонился вперед, вторгаясь в мое личное пространство. — Это не просьба. Это стратегия выживания семьи. Я предлагаю тебе будущее, а ты цепляешься за гнилые доски?
— Это память, Виталий. Там мои дедушка и бабушка жили.
— Память тебя не накормит! — произнесла свекровь, забыв про слабый желудок. — Муж ради неё жилы рвет, старается, а она сидит на своем добре, как собака на сене. Во неблагодарная!
— Если нужны деньги, Тамара Сергеевна, продайте свой гараж, — предложила я.
— Ты в мой карман не лезь! — рявкнула свекровь. — Я свое заработала!
— А это — мое наследство. И я буду решать когда и как им распорядиться.
Виталий вскочил. Стул с грохотом отлетел к стене.
— Ах так? Значит, мое слово для тебя — пустой звук? Хорошо. Тогда выбирай: или завтра едем к нотариусу оформлять сделку, или мы живем как соседи. Ни копейки в бюджет не дам. Сама плати коммуналку, сама покупай продукты. Посмотрим, как ты запоешь.
Он ждал страха. Ждал, что я сейчас заплачу, начну извиняться, искать компромиссы, как делала это сотни раз до этого. Но вместо страха пришла брезгливость. Словно я надкусила красивое яблоко и увидела внутри червя.
Я встала и начала собирать тарелки. Спокойно.
— Я выбрала, Виталий. Соседи мне не нужны. В коммуналке я жить не подписывалась.
— Что? — он опешил, сбитый с толку моим спокойствием.
— Квартира моя. Собирай вещи. И маму забирай. Ужин окончен.
— Пойдем, сынок, — Тамара Сергеевна поднялась, поправляя жакет, словно стряхивая с себя грязь этого дома. — Пусть сидит одна. Приползет еще. Кому она нужна с таким характером?
Виталий метнулся в спальню. Я слышала, как он швыряет вещи в спортивную сумку, как хлопают дверцы шкафа. Через пять минут он вышел, красный и злой.
— Ты пожалеешь, Марина. Я развод тебе не дам. Жизни спокойной не увидишь.
— Посмотрим. Делить нам нечего, кроме сервиза, который твоя мама подарила. Заберите его, кстати.
Сев на подоконник, я смотрела на огни вечернего города. Одиночество не пугало. Оно ощущалось не как пустота, а как чистое, белое полотно. Впервые за три года я дышала полной грудью, и этот воздух принадлежал только мне.