Запах перегара на кухне стоял такой плотный, что его хотелось разгонять руками, как дым от сырых поленьев. Я стояла спиной к сыну и с остервенением оттирала от тарелки присохшую гречку, лишь бы не видеть его лица.
— Мать, не доводи, — голос Павла звучал как скрежет металла по стеклу. — Пятьсот рублей. Трубы горят. Завтра отдам.
— С чего отдашь? — я не выключила воду. Шум струи был моим щитом. — Ты полгода нигде не работаешь. С моей пенсии?
— Устроюсь я! С Толиком на стройку пойдем! — стул проскользнул ножками по линолеуму. — Дай денег, говорю!
— Нет.
Я закрыла кран. Тишина сразу навалилась на плечи. Повернулась. Передо мной сидел не мой Пашка, а чужой, одутловатый мужик с глазами мутными, как вода в ведре после мытья полов.
— Что значит «нет»? — он поднялся, нависая надо мной тяжелой глыбой. — Сыну плохо, а ты копейки считаешь? В гробу карманов нет, всё равно всё здесь оставишь!
— Пока я жива, деньги мои. На хлеб дам. На водку — ни копейки.
Павел замахнулся.
Его широкая ладонь взлетела вверх, заслоняя лампочку. В ту секунду я не испугалась. Я вдруг заметила, какая грязная у него куртка и черная кайма под ногтями. Время растянулось. Я смотрела ему в переносицу и молчала.
Рука дрогнула, замерла в воздухе, но не опустилась на меня. Он с хрипом выдохнул и со всей дури ударил кулаком по столу. Сахарница подпрыгнула, крышка покатилась по полу.
— Дрянь, — выплюнул он. — Родному сыну жалко...
Он пнул дверь и ушел в комнату. Щелкнул замок. Я подняла крышку от сахарницы. Руки окаменели. Я вдруг поняла: я годами была его костылем, а он из-за этого разучился ходить. Хватит.
Ночью я лежала с открытыми глазами. Вспоминала, как десять лет назад выкупала его долги перед банком. «Он просто оступился», — думала я тогда. А он не оступался. Он удобно укладывался на дно, зная, что я подстелю перину. Я так боялась, что ему будет трудно жить, что сделала его неспособным к жизни.
Утром Павел вышел на кухню, почесывая живот. Лицо серое, помятое. Рванул дверцу холодильника.
— А где сыр? Колбаса где? — он обернулся ко мне. — Пусто же!
Я пила пустой кофе, глядя в окно на серую пятиэтажку напротив.
— В магазине, Паша.
— Ты что, не ходила?
— Ходила. Купила себе овсянку и пачку чая. Тебе ничего не купила.
Он захлопнул холодильник так, что посыпались магнитики с видами городов, где он никогда не был.
— Ты издеваешься? Жрать хочу!
— Хочешь есть — иди работай. В «Пятерочке» грузчики нужны. Дворники требуются.
— Я?! Инженер — и дворы мести?! — он хохотнул, но смех вышел жалким, лающим.
— Твой инженер утонул в стакане. А здесь стоит здоровый лоб, который хочет ехать на шее у пенсионерки. Конечная, Паша. Приехали.
Он посмотрел на меня с ненавистью. Начал метаться по кухне, выдвигая ящики. Я увидела, как он сунул в карман спортивных штанов две серебряные ложки — остатки от подарочного набора, которые я берегла.
Я встала в проходе. Плечом к косяку.
— Положи на место.
— Отойди, — буркнул он, пряча глаза.
— Я сейчас полицию вызову. Скажу: сын обокрал. Вчерашний замах я запомнила. Участковый тебя давно ждет. Сядешь, Паша. За две ложки сядешь.
Он медленно, будто через силу, вытащил ложки и швырнул их на стол.
— Подавись.
Входная дверь хлопнула.
Три дня его не было. Соседка, тетя Валя, советовала сменить замки. Я кивала, но мастера не вызывала. Это была проверка. Не для него — для меня. Смогу ли я не побежать искать его по подворотням?
На четвертый вечер замок в двери тихо щелкнул. Я не встала навстречу.
Павел вошел в комнату. Запах от него шел тяжелый, но другой — не перегар, а едкий запах пота. Под глазом цвел свежий синяк. Но стоял он ровно.
Он подошел к комоду. Положил мятую, грязную купюру и пакет самой дешевой гречки.
— На, — голос был глухой, усталый. — Машину разгружали. Спина отваливается.
Я опустила спицы. Посмотрела на этот пакет так, будто это был слиток золота.
— Суп на плите, — сказала я ровно, сдерживая желание вскочить и накрыть на стол. — Разогрей сам.
— Угу.
Он шагнул к кухне, но остановился в дверях. Спина сутулая, плечи опущены.
— Мам... Я не хотел тогда. Ну, ударить. Просто крышу сорвало.
— Знаю, — ответила я. — Если бы ударил, мы бы сейчас не разговаривали.
Он судорожно дернул кадыком и скрылся на кухне.
Это не победа. Жизнь — не кино, здесь не бывает счастливых финалов под музыку. Это всего лишь пакет гречки и один трезвый вечер. Но сегодня я впервые за много лет ужинаю не с паразитом, а с сыном. А завтра — будет завтра.