— Ты выгнала меня из этой квартиры, когда я был нищим студентом, а теперь, когда ноги отказали, просишь помощи? — Андрей не кричал. Он говорил тихо, но от этого его голос звучал страшнее, чем грохот падающей посуды.
Светлана Петровна, ссохшаяся на широкой двуспальной кровати, напоминала старую, забытую на чердаке куклу. Она попыталась приподняться, опираясь на локоть, но тут же со стоном рухнула обратно в подушки.
— Андрюша, ну кто старое помянет... Я же мать, — прохрипела она, облизывая сухие губы. — Подай кружку, горло пересохло.
Андрей прошел на кухню. Налил воды в чашку с отбитой ручкой — ту самую, из которой в детстве пил молоко. Вернулся. Поставил на тумбочку. Не в руки дал — поставил. Сантиметров двадцать тянуться.
— Кто помянет, говоришь? — он сел на жесткий стул, не снимая пальто. — А я помню. Февраль, минус двадцать. Ты выставила мой чемодан на лестницу, потому что «Стасику нужен старт, Стасик в Америку летит, ему деньги нужны». Гений непризнанный.
— Брат твой талантливый, ему пробиться надо было, — Светлана Петровна отвернулась к стене, пряча взгляд. — А ты крепкий, ты всегда выкручивался. И сейчас вон, в пальто хорошем, машина под окном...
— Выкручивался. Точное слово. Пока я на заводе пахал, чтобы ипотеку платить, ты звонила только затем, чтобы рассказать, как там Стасик во Флориде загорает. А теперь что? Где твой любимчик?
Старушка всхлипнула. Стас звонил вчера. Сказал, что билеты сейчас дорогие, да и с работы не отпустят. Предложил сдать мать в «уютный пансионат», пообещал даже сто долларов прислать. С барского плеча.
Андрей расстегнул папку.
— Слушай меня внимательно. Я не Стасик, сказками кормить не буду. Вот дарственная. Не завещание, которое ты перепишешь завтра под настроение, а договор дарения. Квартира переходит мне. Сейчас.
— Ты с ума сошел? При живой матери делить? — в её голосе вдруг прорезались нотки той, прежней властной женщины. — Не подпишу!
Он резко встал. Стул скрипнул, будто жалуясь на тяжесть происходящего.
— Ключи на комоде. Соседка зайдет, если вспомнит. А я умываю руки. Пусть твой «американец» прилетает утки выносить. Или забирает тебя к океану, будете чаек кормить.
Андрей зашагал к выходу. Раз, два, три. Шаги гулкие, решительные. Он взялся за металл дверной ручки, нажал...
— Андрюша! Стой! Не уходи!
Крик был жалкий, наполненный животным страхом одиночества. Страхом остаться одной в четырех стенах, где даже скорую вызвать некому.
Мать плакала, по-детски размазывая слезы кулаком.
— Что мне делать-то? — шептала она. — Как же я Стасу в глаза посмотрю? Я ж ему берегла...
— А ты не ему смотри. Ты на потолок смотри, он пока ещё не рухнул, — Андрей положил бумаги ей на колени и сунул в дрожащую руку ручку. — Я найму сиделку. Нормальную, с медицинским образованием. Продукты, врачи, лекарства — всё оплачу. Будешь сытая и чистая. Но квартира — моя. Это цена твоего спокойствия.
Светлана Петровна долго щурилась, пытаясь прочесть строчки без очков, потом махнула рукой. Обреченно. Ручка царапала бумагу, оставляя кривую, прыгающую подпись.
— Жестокий ты стал, Андрей. Чужой, — выдохнула она, откидываясь на подушки.
— Жизнь научила. Хорошие учителя были, — он забрал лист, проверил подпись. — Я сейчас бульон поставлю. И в аптеку сбегаю, список видел.
Он вышел на кухню. Там, на подоконнике, надрывался мобильный телефон матери. На экране высвечивалось: «Стас».
Андрей взял трубку. Посмотрел на веселое фото брата в солнечных очки. Палец завис над красной кнопкой. Хотелось ответить, высказать всё, что накипело, похвастаться победой... Но зачем?
Он просто выключил звук и перевернул телефон экраном вниз.
Андрей набрал воду в чайник, чиркнул спичкой. За окном валил густой, липкий снег, скрывая грязь на дорогах и серые крыши домов. Никакого триумфа не было. Была только тяжесть выполненного долга. Квартира теперь принадлежала ему, но вместе с ней ему достались и эти старые обои, и запах лекарств, и ответственность за человека, который так и не научился его любить.
— Андрюша, ты там? — донеслось из комнаты уже тише, без надрыва.
— Здесь я, мам. Чайник закипает. Сейчас приду.