— Неси деньги, я сказал. Хватит изображать непонимание, — Виталий с грохотом опустил кружку на стол. — Мне нужно закупать партию. Твои родители обязаны вложиться. Моя мать ради нас к сестре съехала, жилье освободила. А твои? Сидят на даче, как куркули на мешках. Пусть кредит берут, машину продают — мне все равно.
Я смотрела в свою тарелку с сухой гречкой. Кусок в горло не лез еще с утра, когда муж впервые завел эту пластинку.
— Виталь, мы за твой прошлый бизнес еще не рассчитались. Автомойка, помнишь? Три года платим. С моей зарплаты, между прочим.
— Опять ты начинаешь! — он поморщился, словно раскусил гнилой орех. — Ты мыслишь узко, Оля. Масштаба в тебе нет. Сейчас на маркетплейсах люди миллионы делают, пока такие, как ты, копейки в кошельке перебирают. Короче так. Завтра едешь к тестю и просишь пятьсот тысяч. Скажешь, на ремонт, на здоровье, на что угодно. Вернешься пустая — пеняй на себя. Мне балласт не нужен.
Он встал, демонстративно задел плечом косяк и вышел в коридор. Хлопнула входная дверь, и квартира выдохнула, погружаясь в тишину.
Вечером я сидела на кухне у родителей. Знакомый с детства запах сушеных яблок и старая клеенка немного успокаивали, но отец хмурился, постукивая грубыми пальцами по столешнице.
— Пятьсот тысяч, значит... — протянул он. — На «масштаб».
— Пап, он давит. Говорит, вы нам совсем не помогаете. Упрекает квартирой Валентины Захаровны.
Отец снял очки, долго протирал стекла краем рубашки.
— Оля, я не хотел тебе говорить. Берег. Но раз пошла такая пляска... Помнишь, полгода назад Виталик у меня в долг просил? Триста тысяч. Сказал, у тебя проблемы серьезные по женской части, операция нужна срочная, платная.
Я замерла. Чашка в руках была горячей, но спину обдало морозом.
— Какая операция? Я у врача три года не была, только на медосмотре от работы.
— Вот и я удивился. Спросил: «Может, знакомых докторов подключить?». Он ни в какую. Сказал, ты стесняешься, просила никому не говорить. Деньги я ему дал. Снял с накопительного, что мы с матерью откладывали.
Мама, перебиравшая ягоды у окна, тихо охнула:
— А нам сказал, что ты просила в тайне держать... Господи, Оленька.
В голове медленно, со скрипом, проворачивались шестеренки. Полгода назад Виталий приехал домой на новой зимней резине, купил дорогой спиннинг, сказал — премию дали. А я ходила в куртке, у которой молния расходилась через раз. Его обещания оказались как дешевые хлопушки — много шума, дыма, а в итоге только мусор под ногами.
— Ясно, — сказала я. Голос стал сухим и шершавым, как наждачка. — Денег ему не давайте. Ни копейки.
— Ты домой поедешь? — с тревогой спросила мама.
— Поеду. Вещи забрать надо. Не могу я там больше оставаться, мам.
Отец кивнул и положил передо мной связку ключей:
— От нашей городской квартиры. Поживи пока там, квартиранты все равно съехали неделю назад. Только там убраться нужно, у нас никак до этого руки не дойдут.
Я возвращалась в квартиру свекрови с тяжелым чувством, будто несла на плечах мешок с сырым песком. Открывая дверь своим ключом, я услышала громкие голоса. Виталий был не один.
— ...да никуда она не денется, мам, — голос мужа звучал расслабленно и сыто. — Ну поплачет, ну поноет. Отец ее — валенок, даст денег. Олька умеет глаза как у побитой собаки делать.
— Смотри, Виталька, — отозвался низкий, прокуренный голос Валентины Захаровны. — Ты с ней построже. Женщину в узде держать надо. А то ишь, расселась. Я ей квартиру освободила, а благодарности ноль. Кстати, ты мне обещал процент с прибыли. С тебя санаторий.
— Будет тебе санаторий. Сейчас эти дураки раскошелятся, закрутим товар, и всё будет в шоколаде. Главное, на жалость давить. Я ей сегодня такой концерт устроил — МХАТ отдыхает. Сказал, что уйду, если не поможет. Она аж побелела вся. Боится меня потерять, кому она нужна. Я один такое "чудо" только вытерплю.
Я стояла в прихожей, глядя на свое отражение в зеркале. Обычная женщина. Не модель, но и не «побитая собака». Я аккуратно разулась, чтобы не спугнуть их раньше времени, и прошла на кухню.
Они сидели за столом. Перед свекровью стояла начатая бутылка коньяка, Виталий нарезал лимон тонкими ломтиками. Увидев меня, он даже не смутился, наоборот, расплылся в самодовольной ухмылке.
— О, явилась. Ну что? Когда перевод будет или наличкой дали?
Валентина Захаровна прищурилась, оценивающе скользя по мне взглядом:
— Здрасьте, Оля. Надеюсь, ты с хорошими новостями? А то Виталику стресс противопоказан.
Я выдвинула стул и села напротив. Спокойно посмотрела мужу в глаза.
— Денег не будет, Виталий. Отец передавал привет. И очень интересовался, как прошла моя «срочная платная операция», на которую ты вытянул у него триста тысяч полгода назад.
— Ты чего выдумываешь? Мам, она всё сочиняет! Какая операция?
— Вот и я спрашиваю, какая? — я перевела взгляд на свекровь. — Валентина Захаровна, ваш сын обокрал моих родителей, прикрываясь моим здоровьем. А вы сейчас рассуждаете о санатории.
— Виталя, что она говорит?
— Вранье! — взревел Виталий, вскакивая. Стул с грохотом упал. — Это они специально придумали, чтобы денег не давать! Ненавижу вас всех!
— Не кричи, — я говорила тихо, но он замолчал. — Представление окончено. Я слышала ваш разговор в коридоре. Про дураков, про узду.
Я встала и пошла в комнату собирать вещи. Виталий кинулся за мной, хватая за рукав.
— Оля, стой! Ты не так поняла! Я верну, клянусь! Просто долги накопились... Оля, не дури! Куда ты пойдешь на ночь глядя?
Я молча достала дорожную сумку и начала кидать туда самое необходимое: документы, белье, зарядку.
— Я на развод не дам согласия! Кому ты нужна замужняя?
— Себе, — коротко ответила я, застегивая молнию. — Ключи оставлю на тумбочке. Коммуналку за этот месяц я оплатила. Считайте это платой за жизненный урок. Курсы повышения квалификации всегда дорого стоят.
Когда я вышла из подъезда, морозный воздух ударил в лицо, выбивая из легких остатки квартирного запаха. Я достала телефон и удалила контакт «Муж».