Звонок в дверь разорвал ночную тишину, словно выстрел. Я не вздрогнула — профессиональная деформация за двадцать лет в органах научила просыпаться мгновенно и с холодной головой. На часах три ночи. В такое время гости не приносят торты, они приносят беду.
В дверной глазок я увидела не лицо, а темное пятно прижатой к металлу макушки. Щелкнул замок. На пороге стояла Юля. В одном кеде, в пальто, наброшенном на пижаму, она напоминала сломанную куклу, которую кто-то в спешке пытался склеить, но бросил. Левая сторона лица превратилась в сплошной лиловый отек, а из разбитой губы на подбородок стекала темная, уже подсыхающая струйка.
— Мам, пусти... — выдохнула она, не делая попытки войти.
Я молча затянула дочь в квартиру, захлопнув дверь на все обороты. Никаких причитаний. Сейчас я была не матерью, а майором Волковой, фиксирующей последствия преступления. На кухне я налила ей воды. Стакан в ее руках ходил ходуном, вода расплескивалась на клеенку, но Юля этого даже не замечала.
— Говори. Сухо. По фактам.
Дочь сделала глоток, поморщившись от боли.
— Вадим требовал деньги. Сказал, что его «гениальный бизнес-план» прогорел, и теперь он должен серьезным людям. Принес документы на дарственную. Хотел мою долю в дедушкиной квартире. Я сказала «нет».
Она замолчала, касаясь пальцами распухшей скулы.
— Он не кричал, мам. Это самое страшное. Он говорил шепотом. Сказал, что я эгоистка, которая не ценит семью. Что я все подпишу, если хочу остаться красивой. А потом ударил, как боксерскую грушу. Я ударила его вазой и выбежала, пока он вытирал лицо.
Домофон в прихожей ожил, издав противный, резкий писк. Юля вжалась в спинку стула, будто этот звук мог ее ударить.
— Не открывай. Пожалуйста.
Я сняла трубку.
— Тамара Сергеевна, доброй ночи, — голос Вадима звучал возмутительно спокойно, даже вежливо. От этого контраста по спине пробежал холодок. — Юленька у вас? У нее истерика, забыла таблетки принять. Откройте, нам нужно домой.
— Уходи, Вадим, — мой голос был сухим, как осенний лист. — Разговор будет завтра. Под протокол.
— Бросьте эти ваши ментовские штучки, — в голосе прорезалось хихиканье. — Она моя жена. Имущество у нас общее. Если не откроете, я вызову МЧС и полицию, скажу, что вы удерживаете человека силой. Вы же знаете, я умею быть убедительным.
Я повесила трубку. Через минуту в дверь квартиры начали бить. Не руками — ногами. Глухие, тяжелые удары сотрясали косяк.
Я набрала дежурную часть.
— Дежурный, Волкова. Адрес знаешь. Срочно наряд. Нападение на сотрудника, попытка проникновения. Злоумышленник агрессивен, физически развит.
Стук прекратился. Вадим что-то кричал на лестничной клетке, играя на публику. Соседи наверняка уже прильнули к глазкам, жадно впитывая чужую драму. Я подошла к двери и резко распахнула ее.
Зять стоял, поправляя манжеты дорогой рубашки. Увидев меня, он растянул губы в улыбке, которая не коснулась глаз.
— Ну наконец-то, теща. Где моя жена? Пусть выходит и подписывает бумаги. Иначе я ей устрою такую жизнь, что она будет завидовать мертвым.
Я перегородила проем собственным телом.
— Ты совершил три ошибки, Вадим. Первая — ты поднял руку на мою дочь. Вторая — ты пришел ко мне с угрозами. А третья... ты забыл, что 163-я статья УК РФ — это не просто цифры. Это до пятнадцати лет в колонии строгого режима.
— Да мне плевать на твои статьи! — он резко подался вперед, пытаясь оттолкнуть меня плечом. — У меня счетчик тикает!
Я перехватила его запястье. Не было никакой киношной драки. Я просто использовала инерцию его тела и старый, отработанный до автоматизма прием на скручивание кисти. Вадим взвыл, согнувшись пополам, и уткнулся лбом в холодный бетон стены.
— А теперь слушай, «бизнесмен», — тихо произнесла я. — Ты будешь стоять смирно и ждать экипаж. И молись, чтобы судмедэксперт нашел у Юли только легкие телесные. Потому что если там перелом — я лично прослежу, чтобы ты сел надолго. Твоя наглость — не бронежилет, она тебя не спасет.
Снизу послышался тяжелый топот. Группа быстрого реагирования поднималась по лестнице.
— Волкова! — окликнул старший лейтенант, оценив обстановку. — Помощь нужна?
— Оформляйте, Паша, — я отпустила руку Вадима. Он, потирая запястье, злобно зыркнул на меня, но, увидев автоматы, сдулся, как проколотый мяч. Весь лоск «хозяина жизни» испарились перед лицом реальной силы.
— Ты пожалеешь, ведьма, — прошипел он, когда на его запястьях защелкнулись наручники. — Я выйду.
— Возможно, — кивнула я. — Но к тому времени Юля уже научится жить без страха.
Дверь закрылась, отсекая шум возни в подъезде. Ноги налились свинцом. Я вернулась на кухню. Юля сидела неподвижно, глядя в темное окно, где начинал заниматься серый, промозглый рассвет.
Я подошла и обняла ее за плечи. Она уткнулась мне в живот и наконец-то заплакала — не истерично, а горько, оплакивая свою разрушенную иллюзию семейного счастья.
— Мы справимся, — сказала я, глядя поверх ее головы.
Закон суров, но он — единственное, что отделяет нас от хаоса.