Басы из колонок били в грудь, как молот по наковальне, заглушая даже звон посуды. Я улыбалась гостям так старательно, что сводило скулы, хотя новые туфли, купленные за бешеные деньги, оказались очень неудобными. Свадьба единственного сына гремела, как и положено: дорого, шумно и напоказ.
Андрей не сводил глаз с Марины. Она и правда была хороша: фарфоровая кожа, идеальная талия, взгляд кроткой лани. Я успокаивала себя: ну и пусть характер сложный, зато красивая. Внуки будут загляденье.
Когда терпеть боль стало невозможно, я сбежала в дамскую комнату. Там пахло дорогими лилиями и хлоркой. Я с наслаждением скинула туфлю и вытянула ногу. Дверь бесшумно открылась. В зеркале возникла Марина. Она поправляла и без того идеальный локон, глядя сквозь меня, как сквозь прозрачное стекло.
— Уф, Мариночка, — выдохнула я, пытаясь наладить контакт. — Ноги гудят, сил нет.
Невестка медленно повернула голову. В её глазах не было ни праздничного блеска, ни тепла. Как у патологоанатома перед вскрытием.
— Вы бы, Галина Ивановна, в зеркало на себя глянули, — голос её звучал ровно, буднично. — Зачем было так обтягиваться? Вы в этом платье — как жирная свинья в подарочной упаковке. Смотреть тошно.
— Что? — только и смогла выдавить я.
Марина спокойно достала помаду, провела по губам и, глядя мне прямо в зрачки, добавила:
— Говорю, поправьте прическу, растрепалась.
Она подмигнула моему отражению и вышла. Дверь хлопнула, отрезав меня от реальности. Меня обдало жаром. Это не могло быть правдой. Хамство я встречала, но такое — с улыбкой на лице — впервые.
Я натянула туфлю. Боль вернулась, но теперь она отрезвляла. Я вышла в зал. Андрей стоял у бара, смеялся над шуткой свидетеля. Увидев меня, он сразу нахмурился.
— Мам? Ты бледная какая-то. Сердце?
— Нет, сынок. Душа, — я взяла его за рукав, чувствуя, как дрожат пальцы. — Твоя жена только что в туалете назвала меня жирной свиньей. Сказала, что смотреть на меня тошно.
Андрей замер. На лице его отразилась мучительная работа мысли: мать врать не будет, но и Марина — ангел.
— Мам, ты уверена? — осторожно спросил он. — Там музыка долбит, может, послышалось? Марина же... ну она не такая.
— Я еще не выжила из ума, Андрей.
Сын решительно кивнул и повел меня через толпу танцующих. Он нашел Марину у фотозоны и отвел нас в тихий коридор. Мужская прямолинейность: есть проблема — надо решить здесь и сейчас.
— Марин, тут мама такое говорит... — он замялся, ему было неловко произносить эти слова. — Вы поругались? Мама утверждает, что ты ее оскорбила. Свиньей назвала.
Марина округлила глаза. Такому изумлению позавидовал бы любой народный артист.
— Кем?! — ахнула она, прижимая ладонь к груди. — Андрюша, ты что? Галина Ивановна, господи! Я же сказала, что у вас тушь потекла, хотела как лучше!
— Не лги, — тихо оборвала я её.
И тут начался спектакль. Плечи Марины затряслись, из глаз брызнули слезы — мгновенно, обильно, как по команде.
— За что вы так со мной? — зарыдала она, пряча лицо на груди у Андрея. — В день нашей свадьбы! Я же к вам со всей душой, мамой называла! А вы... Придумываете гадости! Андрей, я не могу так!
Сын растерянно гладил её по вздрагивающей спине. Он смотрел на меня с укором. Ирония судьбы: я пришла за справедливостью, а стала палачом.
— Мам, ну правда... — протянул он. — Видишь, как она расстроилась. Ну какая свинья?
Марина подняла заплаканное лицо, шмыгнула носом и с видом великомученицы протянула ко мне руки:
— Галина Ивановна, простите меня! Если я что-то невнятно сказала, если обидела — простите! Я на колени готова встать, только не разрушайте нашу семью в первый же день!
Андрей выдохнул с облегчением. Конфликт исчерпан.
— Ну все, все, — он поцеловал жену в макушку. — Мама простила. Да, мам?
В этот момент ведущий зычно крикнул в микрофон: «Жених, на сцену!». Андрей обернулся на зов, выпуская жену из объятий.
— Бегу! — крикнул он.
Этой секунды хватило. Марина выпрямилась. Рыдания выключили, как свет в комнате. Она посмотрела на меня сухими, ясными глазами. На губах появилась та самая ухмылка — злая, торжествующая. Взгляд хищника, загнавшего добычу в угол. Без слов она сказала: «Ты никто. А он — мой».
— Идем, любимый! — проворковала она, мгновенно меняя маску обратно на лицо любящей жены.
Они убежали в зал. Я осталась одна в пустом коридоре. Зеркало напротив безжалостно отражало немолодую женщину в тесном платье. Я не стала плакать. И устраивать скандал не стала. Я просто поняла: сын не потерян, он просто слеп. А я теперь знаю, кто спит с ним в одной постели. Война не объявлена, но окопы уже вырыты. И я из своего не уйду.