Присяжный заседатель. Звучит солидно, гражданственно, почти патриотично. Получить такое письмо — как знак доверия государства. Но что, если за формальной печатью скрывается ледяная ирония системы? История, которая пришла в наш дом на этой неделе, заставила онеметь от изумления.
Моей жене пришло официальное предложение исполнять обязанности присяжного заседателя в Нагатинском суде. Стандартный бланк, стандартные формулировки. Если бы не одна деталь, которую не заметит глаз постороннего, но от которой сжимается сердце у нас.
Судья, вызывающий её в присяжные — Филатов Антон Юрьевич.
Имя. Фамилия. Отчество. Шесть лет они были для нас синонимом беспомощности, абсурда и выхолощенного правосудия. Именно судья Филатов Антон Юрьевич вёл дело рецидивиста, который напал на моего сына-инвалида, тогда ещё несовершеннолетнего подростка. Дело, которое стало для нас не судом, а унизительным марафоном.
Это тот самый судья, который настойчиво, почти уговаривающе, предлагал оформить всё «особым порядком» — мол, и быстрее, и гарантированно. Как будто дело о жестоком нападении на ребёнка было технической формальностью.
Это тот самый судья, чьи двенадцать заседаний начинались с опозданием от двух до четырёх часов. Мы, потерпевшие, эксперты, свидетели, теряли дни, сидя в коридорах. Время, казалось, не имело в этих стенах никакой цены. Ни для кого, кроме тех, кто его безвозвратно терял.
Это тот самый судья, на чьё одиннадцатое заседание должна была прийти эксперт Зубова — та самая, которая, по нашему убеждению, занизила оценку украденного у сына телефона, превратив серьёзную кражу в мелкое хищение. Но в суд в тот день кто-то «подложил бомбу». Совпадение? Возможно. Удобное совпадение? Безусловно. Эксперт так и не выступила.
И теперь, спустя шесть лет, эта же судебная машина, персонифицированная в знакомом имени, вежливо стучится в нашу дверь. Не извинениями. Не запросом о том, как поживает тот мальчик, чью жизнь он судил. А приглашением. Приглашением его матери войти в эту систему в новой роли — роли присяжной, символа народного доверия к правосудию.
Вы понимаете сюрреализм этого момента? Мать потерпевшего, прошедшая через ад судебной волокиты и, как ей кажется, несправедливости, получает «честь» вершить правосудие под началом того самого судьи.
Мы позвонили. Вежливо отказались. «Хорошо», — так же вежливо ответили на том конце провода. Разговор занял 20 секунд. Шесть лет боли и двенадцать изматывающих заседаний уложились в два десятка секунр вежливого диалога.
Забавные совпадения, да. Слишком забавные, чтобы в них верить. Когда одна и та же фамилия из самого болезненного дела твоей семьи возникает из ниоткуда с «почётным предложением», это перестаёт быть совпадением. Это становится знаком. Тревожным и ясным.
Знаком того, что система не помнит. Не знает. Не анализирует. Она работает с фамилиями в списках, а не с людьми в историях. Она рассылает автоматические письма, не вникая в конфликты прошлого. Она предлагает «доверять», сама давно исчерпав кредит доверия.
Это письмо — не приглашение к правосудию. Это привет из прошлого. Напоминание о том, что для системы мы — всего лишь строчки в реестре. И это, пожалуй, самый горький вердикт из всех возможных.
вспомним ту историю: