– Это теперь и моя квартира тоже, – ответил Сергей. – Мы же женаты уже семь лет. Или ты считаешь, что всё, что куплено до брака, навсегда остаётся только твоим?
Полина стояла посреди кухни с сумкой в руке. Ключи от машины она так и не положила на тумбочку — пальцы продолжали сжимать брелок.
Сергей наконец отложил телефон и посмотрел на неё. В его взгляде не было ни вызова, ни вины — только тяжёлая, почти физически ощутимая усталость.
– Мама приехала позавчера ночью, – сказал он ровным голосом. – У неё в Старом Осколе трубу прорвало. Заливает всю квартиру. Жить невозможно. Я не мог оставить её на улице.
– Ты мог поселить её в гостиницу. Мог снять ей квартиру на месяц. Мог хотя бы спросить у меня, – каждое слово Полина произносила медленно, словно боялась, что голос сорвётся. – Это моя квартира, Серёжа. Моя. Я её купила после смерти родителей. На мои деньги. На мою зарплату. На мою ипотеку, которую я выплатила за восемь лет. Ты сам это знаешь.
Сергей провёл ладонью по лицу, будто пытаясь стереть с него невидимую тяжесть.
– Я знаю. Но сейчас… сейчас это просто квартира, где мы живём вместе. Где мы семья. А мама — это семья. Она не чужой человек.
Полина почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось. Не злость — что-то более глубокое, похожее на предательство, которое ещё не до конца осознано. Она медленно сняла пальто, повесила его на крючок. Движения были механическими, словно тело продолжало жить своей жизнью, пока разум пытался осмыслить услышанное.
– Где она сейчас? – спросила Полина почти шёпотом.
– В дальней комнате. Убирается. Сказала, что не может сидеть без дела, пока мы на работе.
Полина повернула голову в сторону коридора. Оттуда действительно доносились приглушённые звуки: шорох тряпки по подоконнику, лёгкое позвякивание посуды, которую кто-то расставлял по местам.
– Она уже разобрала мои вещи на антресолях, – продолжил Сергей, понизив голос. – Говорит, там слишком много пыли, дышать невозможно. Переложила всё в пластиковые коробки. Сказала, что так удобнее.
Полина закрыла глаза.
Антресоли были её личным архивом. Старые фотографии родителей, детские рисунки, которые она когда-то прятала даже от Сергея, письма, дипломы, несколько книг, которые она перечитывала в одиночестве, когда хотелось вернуться в ту жизнь, где ещё были живы мама и папа.
Теперь всё это лежало в одинаковых прозрачных коробках из «Фикс Прайса», аккуратно подписанных маркером чужим почерком.
– Она уже начала менять занавески в гостиной, – добавил Сергей тише. – Сказала, что старые слишком тёмные, от них в комнате депрессия. Привезла свои, из плотного льна. Бежевые.
Полина открыла глаза и посмотрела на мужа так, словно видела его впервые.
– Ты понимаешь, что происходит? – спросила она очень спокойно. – Твоя мама не просто ночует у нас. Она уже переезжает. По-настоящему переезжает.
Сергей отвёл взгляд.
– Ей нужно где-то жить, пока не починят трубы. Это может занять месяц… может, полтора.
– А потом? – Полина сделала шаг ближе. – Потом она вернётся в Старый Оскол? Или так и останется здесь, потому что «всё равно уже привыкла», «дорога долгая», «всё время одной скучно»?
Сергей молчал. Из коридора послышались приближающиеся шаги. Лёгкие, быстрые, уверенные.
– Полина, ты вернулась! – голос Нины Ивановны был тёплым, почти ласковым. – А я тут как раз чайник поставила. Садись, сейчас налью. У меня и печенье с маком есть, ты же любишь с маком.
Полина медленно повернулась.
Свекровь стояла в дверном проёме кухни в домашнем фартуке Полины — том самом, голубом, с вышитыми ромашками, который она купила в прошлом году в маленькой лавке на Никольской. Фартук был завязан слишком туго, и от этого Нина Ивановна казалась ещё более собранной, ещё более хозяйкой положения.
– Здравствуйте, Нина Ивановна, – сказала Полина, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
– Ну что ты, детка, какие церемонии, – свекровь улыбнулась широко и приветливо. – Зови меня просто Нина. Или даже мамой, если хочешь. Мы же теперь одна семья.
Полина почувствовала, как в горле встал ком. Она посмотрела на Сергея. Тот стоял, опустив голову, и молчал.
– Я пойду переоденусь, – тихо сказала она и вышла из кухни.
В спальне она закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце стучало так сильно, что казалось — его слышно в соседней комнате.
На тумбочке возле кровати лежала новая скатерть — та самая, клетчатая, красно-белая, которую Нина Ивановна всегда стелила у себя в Старом Осколе. Полина никогда не любила эту скатерть. Слишком кричащая, слишком деревенская. Но теперь она лежала здесь, на их с Сергеем прикроватной тумбе, словно уже была частью интерьера.
Полина подошла к шкафу и открыла дверцу.
Половина её вещей была аккуратно сдвинута влево. На освободившемся пространстве висели платья Нины Ивановны — аккуратные, на плечиках, с запахом нафталина и старых духов «Красная Москва».
Она стояла так долго, глядя на чужую одежду в своём шкафу, что не сразу услышала, как Сергей тихо вошёл.
– Прости, – сказал он почти шёпотом. – Я не думал, что она так быстро… обживётся.
Полина закрыла шкаф. Медленно. Осторожно.
– Она не обживается, Серёжа, – ответила она, не оборачиваясь. – Она уже живёт здесь. И судя по всему — надолго.
Он подошёл ближе, но не решился её обнять.
– Я поговорю с ней завтра, – сказал он. – Честно. Скажу, что нужно искать варианты. Что это временно.
Полина наконец повернулась к нему.
– А если она скажет, что некуда ехать? Что ремонт затягивается? Что ей страшно одной? Что будет тогда?
Сергей молчал.
– Я не хочу ставить ультиматумы, – продолжила Полина тихо. – Но если через неделю твоя мама всё ещё будет здесь… если она продолжит переставлять мои вещи, менять занавески, называть меня «Полиной» и стелить свою скатерть на мою тумбочку… я уйду.
Сергей вздрогнул.
– Куда?
– Пока не знаю. К подруге. В гостиницу. Сниму комнату. Но я не останусь жить в доме, где я уже гостья.
Он смотрел на неё долго, очень долго.
– Ты правда это сделаешь? – спросил он наконец.
– Да, – ответила Полина. – Потому что это моя квартира. Мой дом. И если ты не в состоянии защитить моё право здесь жить по своим правилам — значит, мы с тобой уже не семья.
Из кухни донёсся голос Нины Ивановны:
– Полина! Серёжа! Идите чай пить, пока горячий!
Полина посмотрела на мужа.
– Иди, – сказала она спокойно. – А я пока соберусь с мыслями.
Сергей ещё мгновение стоял неподвижно, потом кивнул и вышел. А Полина осталась одна в спальне, глядя на чужую скатерть, на чужие платья в шкафу, на чужую жизнь, которая уже начала вытеснять её собственную.
Она не знала, сколько продлится этот вечер. Но она точно знала одно: если ничего не изменится в ближайшие дни — она выполнит своё обещание. Без крика. Без скандала. Просто соберёт вещи и уйдёт.Потому что есть вещи, которые нельзя прощать даже самым близким людям. Даже мужу.
Сергей каждый вечер возвращался домой позже обычного. Говорил, что задержался на объекте, что нужно было доделать смету, что клиент внезапно потребовал переделки. Полина не спрашивала подробностей. Она уже знала: он избегает момента, когда придётся сесть за кухонный стол и произнести вслух то, о чём они оба думали.
Нина Ивановна тем временем продолжала обживать пространство так естественно, словно жила здесь всегда.
Она купила новые тапочки — три пары, мягкие, махровые, с помпонами. Одни поставила у входной двери для себя, вторые — у дивана в гостиной, третьи — возле кровати в дальней комнате, которую теперь все в доме мысленно называли «комнатой Нины Ивановны».
Она переставила посуду в шкафах. Глубокие тарелки теперь стояли слева, мелкие — справа. Чашки с цветочками — на верхней полке, простые белые — на средней. Полина однажды открыла шкаф за кофе и замерла: её любимая большая чашка с надписью «Лучшая дочь» (подарок от мамы на двадцать пять лет) исчезла. Вместо неё стояла другая — тонкая, с золотой каёмочкой и надписью «Для любимой свекрови».
– Где моя чашка? – спросила Полина, стараясь говорить спокойно.
Нина Ивановна обернулась от плиты, где тушила кабачки с морковью.
– А, ту, с надписью? Я её убрала в коробку на антресоли. Она же вся в сколах внутри, Полина. Негигиенично. Вот, возьми эту, она новая, подарочная. Мне подарили, но я не пью из тонкого фарфора, мне так, попроще…
Полина взяла чашку. Пальцы едва ощущали её вес — словно держала пустоту.
– Спасибо, – сказала она и вышла из кухни.
Вечером того же дня она нашла свою чашку. Не на антресолях — в мусорном ведре, на дне, под мокрой кофейной гущей и упаковкой от сметаны. Скол на краю был старым, знакомым. Полина долго смотрела на неё, потом достала, вымыла под горячей водой, вытерла и спрятала в свою сумку для работы. Больше она не пила кофе дома.
Сергей заметил перемену.
– Ты что-то бледная, – сказал он однажды ночью, когда они легли спать. Нина Ивановна уже спала в дальней комнате, дверь которой теперь всегда оставалась приоткрытой — «чтобы слышать, если кто позовёт ночью».
– Я устала, – ответила Полина.
– От работы?
– От всего.
Он помолчал.
– Я говорил с мамой, – наконец произнёс он. – Сказал, что ей пора подыскивать жильё. Она кивнула. Сказала, что понимает.
– И что дальше?
– Дальше… она позвонила тёте Любе. Помнишь, сестра её старшая? Тётя Люба сказала, что может пожить у неё в Подмосковье, пока не починят квартиру. Там недалеко от Одинцово, электричка ходит.
Полина повернулась к нему в темноте.
– Когда?
– Через две недели, наверное. Тётя Люба должна сначала внука из лагеря забрать, потом ремонт у себя доделать…
– Две недели, – повторила Полина тихо, словно пробуя слова на вкус.
– Да. Потерпи немного. Пожалуйста.
Она не ответила. Просто закрыла глаза и сделала вид, что уснула.
На восьмой день случилось то, что окончательно сломало тонкую плёнку терпения.
Полина вернулась с работы раньше обычного — отменили планёрку. Вошла тихо, надеясь хотя бы полчаса побыть в доме одна. Но в гостиной уже сидели люди.
Нина Ивановна — в центре дивана, с чашкой чая в руках. Рядом с ней — полная женщина лет шестидесяти пяти в ярко-розовой кофте, с крупными золотыми серьгами. Напротив — молодая девушка лет двадцати трёх, с длинными накладными ресницами и ярко-алыми губами. На журнальном столике стояла тарелка с нарезанным тортом, три чашки, вазочка с конфетами.
Все трое обернулись на звук открывшейся двери.
– Ой, Полина! – воскликнула Нина Ивановна, вставая. – А мы тут как раз тебя ждём. Знакомься — это моя сестра Любовь, о которой я рассказывала, и её внучка Сонечка. Приехали посмотреть, как мы тут устроились.
Полина стояла в дверях, не снимая пальто.
– Здравствуйте, – сказала она очень тихо.
Любовь Петровна прищурилась, разглядывая её с ног до головы.
– Ну ничего себе квартирка, – протянула она одобрительно. – Просторно. Светло. Вид из окна какой… А ремонт свежий?
– Пять лет назад, – ответила Полина механически.
– Молодцы, – кивнула Любовь Петровна. – Хорошее место. Удобное. Метро недалеко. До нас из Одинцово два часа на электричке, а тут — красота.
Сонечка подняла глаза от телефона.
– Бабуль, а можно я тут комнату посмотрю? Мне Нина Ивановна говорила, что одна совсем пустует.
Полина медленно перевела взгляд на свекровь. Нина Ивановна заулыбалась ещё шире.
– Сонечка у нас в институт поступает, в Москве учиться будет. А общежитие… сама понимаешь, Полина. Там условия… Мы подумали — может, пока поживёт у нас? Месяца три-четыре, пока не найдёт комнату нормальную. Она тихая, аккуратная. Не беспокойся.
Полина почувствовала, как пол под ногами качается.
– То есть… – начала она и замолчала, потому что голос предательски дрогнул.
– Ну да, – легко продолжила Любовь Петровна. – Нина мне всё рассказала. Как вы с Серёжей её приютили, как она вам помогает по хозяйству. Мы же теперь родня. А родня должна выручать друг друга.
Сонечка уже встала и направилась к коридору.
– Я только гляну, можно? – бросила она через плечо.
Полина сделала шаг вперёд.
– Нет, – сказала она. Голос прозвучал неожиданно громко и твёрдо. – Нельзя.
Все трое замерли.
– Полин а… – начала Нина Ивановна с мягким укором.
– Нет, – повторила Полина. – Никто больше здесь жить не будет. Ни три недели. Ни четыре месяца. Ни один день.
Любовь Петровна хмыкнула.
– Ну ты даёшь, девочка. Мы же по-родственному…
– По-родственному, – перебила Полина, – это когда спрашивают. Когда предупреждают. Когда хотя бы делают вид, что чужое мнение существует.
Она повернулась к Нине Ивановне.
– Вы обещали уехать через две недели. Я поверила. Я ждала. А вместо этого вы привели сюда ещё двух человек и решили, что теперь это общежитие для всей вашей родни.
Нина Ивановна всплеснула руками.
– Да что ты, детка, мы же не навсегда! Сонечке всего на время учёбы…
– Нет, – отрезала Полина. – Учёба — это пять лет. Пять. Лет. Вы уже начали ремонт в моей квартире. Вы выкинули мою чашку. Вы переставили мою посуду. Вы повесили свои платья в мой шкаф. Хватит.
Она посмотрела на Сонечку, которая так и стояла в дверях коридора.
– Иди собирай сумку, если что-то доставала. Вы все сегодня уезжаете.
Любовь Петровна вскочила.
– Это что, выгоняешь нас?!
– Нет, – спокойно ответила Полина. – Я просто напоминаю, что это моя квартира. И я решаю, кто в ней живёт.
Нина Ивановна побледнела.
– Серёжа… он знает?
– Он узнает через десять минут, – сказала Полина, доставая телефон. – Когда я ему позвоню и скажу, что если через час вас здесь не будет — я меняю замки.
Тишина повисла такая густая, что было слышно, как тикают настенные часы.
Сонечка первой развернулась и пошла в комнату.
– Я вещи соберу, – буркнула она.
Любовь Петровна открывала и закрывала рот, как рыба на берегу.
Нина Ивановна смотрела на Полину так, словно видела её впервые.
– Ты серьёзно? – спросила она тихо.
– Абсолютно, – ответила Полина. – Или вы уезжаете сегодня. Или я ухожу завтра. Но в любом случае — здесь больше никто жить не будет без моего письменного согласия.
Она набрала номер Сергея.
Он ответил почти сразу.
– Алло?
– Приезжай домой, – сказала Полина. – Срочно. У нас гости. И нам нужно очень серьёзно поговорить.
Она положила трубку.
А потом просто села в кресло — в то самое, которое всегда стояло у окна и считалось её любимым местом — и стала ждать. Ждать мужа. Ждать, когда закончится этот бесконечный захват её дома. Ждать решения, после которого уже не будет пути назад.
Сергей приехал через сорок минут.
Дверь открылась резко, ключ повернулся с такой силой, что замок щёлкнул почти угрожающе. Он вошёл, не разуваясь, бросил портфель прямо на пол в прихожей и замер, увидев собранные чемоданы.
Три штуки. Два больших — Нины Ивановны и Любови Петровны. Один маленький, ярко-розовый — Сонин.
Все стояли в коридоре, уже в верхней одежде. Нина Ивановна держала в руках пакет с продуктами из холодильника — сыр, колбасу, йогурты, которые она купила вчера «на всю семью».
– Что здесь происходит? – спросил Сергей тихо, но в голосе уже звенела сталь.
Полина сидела в кресле у окна. Не встала. Только повернула голову.
– То, о чём мы говорили неделю назад, – ответила она спокойно. – Только быстрее, чем ты планировал.
Сергей посмотрел на мать.
– Мама?
Нина Ивановна поджала губы.
– Она нас выгоняет, Серёжа. Прямо сейчас. Сказала, что, если мы не уедем через час — замки поменяет.
Любовь Петровна фыркнула.
– Вот так невестушка. Мы по-родственному приехали, а она…
– Замолчи, тёть Люб, – неожиданно резко оборвала её Сонечка. – Я вещи собрала. Поехали.
Девушка взяла свой чемодан и направилась к двери. Проходя мимо Полины, остановилась на секунду.
– Извините, – сказала она тихо. – Я правда не хотела… Мне Нина Ивановна сказала, что вы с Сергеем не против.
Полина посмотрела на неё. В глазах девушки было настоящее смущение.
– Я верю, – ответила она. – Но это не твоя вина.
Сонечка кивнула и вышла.
Любовь Петровна подхватила свой чемодан, бурча что-то про «современных девок, которые мужа под каблук загоняют», и тоже направилась к выходу.
Нина Ивановна осталась стоять посреди коридора.
– Серёжа… – начала она дрожащим голосом. – Ты же не позволишь…
Сергей долго молчал. Потом медленно подошёл к жене и опустился на корточки перед креслом, чтобы их глаза оказались на одном уровне.
– Ты правда собираешься поменять замки? – спросил он тихо.
– Если через час её здесь не будет — да, – ответила Полина, глядя ему прямо в глаза. – Потому что я больше не могу просыпаться в доме, где я чужая.
Он кивнул. Один раз. Медленно. Потом поднялся и повернулся к матери.
– Мама, поехали.
Нина Ивановна ахнула.
– Куда?!
– К тёте Любе. В Одинцово. Я отвезу вас на машине. Сегодня же.
– Но… вещи… квартира… ремонт…
– Вещи соберём. Ремонт в Старом Осколе уже заканчивают — я вчера звонил в ЖЭК. Через десять дней можно будет вернуться. А пока поживёшь у тёти.
Нина Ивановна покачала головой.
– Я не поеду. Это мой сын. Мой дом…
– Это не твой дом, мама, – сказал Сергей, и в его голосе впервые за много лет появилась твёрдость, которой Полина раньше не слышала. – Это дом Полины. Она его купила. Она его выплатила. Она здесь хозяйка. А я… я должен был это понимать с самого начала.
Он взял мать под руку.
– Поехали. Я не хочу, чтобы Полина уходила от меня. Но если ты останешься — она уйдёт. И я её не остановлю. Потому что она права.
Нина Ивановна посмотрела на сына так, словно не узнавала его.
Потом перевела взгляд на Полину.
В глазах свекрови стояли слёзы. Настоящие. Не театральные.
– Я… я хотела как лучше, – прошептала она. – Я думала… ты одна не справишься… с хозяйством… с Серёжей…
Полина встала. Подошла ближе.
– Я справляюсь, Нина Ивановна. Уже семь лет. И ещё справлюсь. Но я хочу справляться в своём доме. С мужем, который меня спрашивает, прежде чем принимать решения за нас обоих.
Нина Ивановна опустила голову.
– Прости, Полина… – голос совсем слабый. – Я… я правда не хотела…
Полина помолчала.
– Я знаю. Но слова уже ничего не изменят. Уезжайте сегодня. А потом… потом посмотрим.
Сергей кивнул матери.
– Пойдём. Я помогу с вещами.
Они вышли.
Полина осталась одна. Она подошла к окну, открыла форточку. Холодный январский воздух ворвался в комнату, принёс запах снега и бензина от проезжающих машин.
Через полчаса Сергей вернулся. Один.
– Отвёз их на вокзал. Тётя Люба встретит в Одинцово.
Полина кивнула.
Он подошёл, остановился в шаге от неё.
– Я должен был сделать это раньше, – сказал он. – Я боялся. Боялся её обидеть. Боялся остаться один на один с её обидой. Но я больше боюсь потерять тебя.
Полина посмотрела на него долго.
– Я не хочу, чтобы ты выбирал, между нами, – сказала она тихо. – Я хочу, чтобы ты понимал: есть моя жизнь. Есть твоя мама. И есть мы. И эти вещи не должны пересекаться так, чтобы одна уничтожала другую.
Он кивнул.
– Я понял. Слишком поздно, но понял.
Она протянула руку. Он взял её пальцы в свои — осторожно, словно боялся спугнуть.
– Замки менять не будем, – сказала Полина. – Но ключи у неё забирай. И больше никогда… никогда не приводи сюда никого без моего согласия. Даже на ночь.
– Обещаю, – ответил он.
Они стояли так долго — молча, держась за руки.
Потом Сергей тихо спросил:
– Ты останешься?
Полина улыбнулась — впервые за две недели по-настоящему.
– Это мой дом, Серёжа. Куда мне уходить?
Он притянул её к себе. Обнял так крепко, словно боялся, что она исчезнет.
А за окном уже начинался вечер. Снег падал медленно, покрывая асфальт тонким белым слоем. В доме стало тихо. По-настоящему тихо. Впервые за долгое время — только их дыхание, только их сердца.
И запах кофе из той самой чашки с надписью «Лучшая дочь», которую Полина достала из сумки и поставила на самое видное место на кухонной полке.
Потому что некоторые вещи нельзя прятать. Некоторые вещи нужно защищать. Даже если для этого приходится прогонять самых близких людей. Даже если приходится учить их — и себя — тому, что любовь не отменяет границ.
А границы — это не стены. Это просто честность. Перед собой. Перед тем, кого любишь. И перед теми, кто когда-то был всем миром — но теперь должен научиться быть только частью.
Рекомендуем: