Сестра 15 лет считала себя любимицей семьи. Когда открыли завещание, она узнала, что мама думала на самом деле
– Ты ведь свободна в субботу? Маму надо к врачу.
Регина даже не спросила. Констатировала. Я держала телефон у уха и смотрела на календарь – у дочки концерт в музыкальной школе.
– У Маши выступление.
– Перенесёшь. Это же мама.
Мамой Регина козыряла каждый раз, когда нужно было что-то от меня. При этом сама к маме заезжала раз в три месяца – на полчаса, с тортом и дежурным поцелуем в щёку. А я моталась каждую неделю. Пятнадцать лет – с тех пор, как у мамы нашли диабет, потом давление, потом суставы.
– А ты сама не можешь?
– У меня маникюр и массаж. Записана за месяц.
Столько лет я это слышала. Маникюр. Массаж. Командировка. Устала. Некогда.
– Регина, ты за пятнадцать лет ни разу не отвезла. Ни одного раза.
Я сама удивилась, что сказала это вслух. Обычно глотала обиду, улыбалась, соглашалась. Все эти годы – каждую субботу. Иногда воскресенье тоже. Поликлиника, аптека, магазин, снова поликлиника. А Регина в это время делала маникюр.
В трубке пауза. Потом – с обидой:
– Вера, я тебя не понимаю. Мама тебе что, чужая? И вообще, мама меня больше любит, это всем известно. Но я занятой человек!
Связь оборвалась. Она бросила трубку первой.
Я сидела на кухне и смотрела на свои руки. Цыпки, короткие ногти, облезший лак. Последний раз на маникюре была три года назад – на юбилей подруги.
Олег вошёл, увидел моё лицо.
– Опять?
– Угу.
– Может, хватит?
Я не ответила. Встала, достала сумку, начала собирать мамины лекарства. На концерт к Маше съездил Олег. Я потом смотрела видео. Три раза.
***
Мама попала в больницу в сентябре. Инсульт – прямо на кухне. Хорошо, соседка зашла за солью.
Первые дни я ночевала в коридоре на стуле. Возила бульоны, меняла бельё, договаривалась с медсёстрами. Тридцать тысяч в месяц уходило только на сиделку для дневной смены – сама я работала.
Регина позвонила на третий день.
– Как она там?
– Плохо. Не разговаривает. Правая сторона не работает.
Впрочем, это были ещё не самые обидные его слова: «Ты не женщина, а функция»: муж сказал это, когда я попросила выходной от готовки.
– Боже, какой ужас. Ты записываешь всё, что врачи говорят?
– Записываю.
– Скидывай мне. Буду в курсе.
– Может, приедешь?
Пауза. Долгая.
– Вера, ты же понимаешь – у меня работа, дети, муж. Я не могу так просто сорваться. Тем более, ты справляешься!
Я справлялась. Тридцать пять дней. Двадцать шесть приездов. Четыреста километров на машине – туда и обратно через весь город. Восемьдесят тысяч рублей из семейного бюджета.
Регина приехала один раз. На двадцать минут. Привезла апельсины и журнал с кроссвордами. Мама не могла держать ручку – правая рука не работала.
– Мамочка, я так переживаю! – Регина присела на краешек кровати. – Ты только выздоравливай!
Мама смотрела на неё. Молча. Одним глазом – второй закрывался сам.
Регина пробыла ровно двадцать две минуты. Я засекла. Потом чмокнула маму в лоб, сказала «держись» и уехала. На пороге оглянулась:
– Веруня, ты же справляешься? Умничка!
Так и тянула одна.
Восемь раз меняла памперсы – мама стеснялась медсестёр. Четыре раза будила дежурного врача среди ночи – маме становилось плохо. Шестнадцать раз плакала в туалете – чтобы мама не видела.
– Я скинула деньги на маму, – написала Регина потом. – Двадцать тысяч. Этого хватит?
Я потратила к тому моменту сто пятьдесят. Промолчала.
Через неделю Регина снова позвонила.
– Почему не присылаешь отчёты? Я же просила!
Я вспомнила, как мыла маму в больничной ванной. Как держала её, пока она плакала от беспомощности. Как ночевала на этом чёртовом стуле с затёкшей спиной.
– Хочешь быть в курсе – приезжай.
– Что?
– Приезжай сама. Тогда и будешь знать, как мама.
– Вера, ты с ума сошла? Я занятой человек!
Напомнила мне историю женщины, которая всё переломала в его жизни: Муж бросил меня с ипотекой и двумя детьми. Я закрыла ипотеку за 3 года. Он до сих пор сним
– Я тоже занятой человек, Регина.
Бросила трубку первой. Впервые за все эти годы.
Руки тряслись ещё минут десять. Но внутри стало легче.
Олег погладил меня по голове.
– Молодец.
Но я знала – это не конец. Регина умеет ждать.
***
Мама ушла в ноябре. Тихо, во сне. Я сидела рядом, держала её за руку. Почувствовала, как пальцы расслабились. Потом поняла – всё.
Регина прилетела на следующий день. Буквально – прилетела, из отпуска в Турции. Загорелая, с новыми бровями.
– Почему мне сразу не позвонила?!
– Звонила. Ты была недоступна.
– Могла написать!
Я не стала спорить. Не было сил.
На похоронах Регина рыдала громче всех. Заламывала руки, причитала. Платок у неё был шёлковый, чёрный – специально купила, наверное. Идеально сочетался с серьгами.
Незнакомые люди подходили к ней с соболезнованиями.
– Крепитесь. Вы такая любящая дочь.
– Мы были так близки, – всхлипывала Регина. – Мамочка была моей лучшей подругой!
Я стояла в стороне. Принимала венки, организовывала поминки, расплачивалась с ритуальным агентством. Сто двадцать тысяч – мамины похороны. Катафалк, место на кладбище, оградка, поминальный обед на сорок человек.
– Регина, скинешься на половину? – спросила я накануне.
– Веруня, ну какие деньги в такое время? Это же мелочно!
Сто двадцать тысяч. Мелочи.
На поминках Регина села во главе стола. Как хозяйка.
– Мамочка так меня любила, – говорила она тёте Зине, промокая глаза салфеткой. – Мы с ней были как подружки. Созванивались каждый день!
Созванивались. Раз в месяц. По три минуты.
– А квартира мамина – это, конечно, мне. Я же старшая.
Я чуть не поперхнулась чаем.
– Кто сказал?
Регина посмотрела на меня как на умственно отсталую.
– Вера, это очевидно. Старшей – квартиру. Так всегда было. Тебе Олег и так купил двушку.
– Олег работал двадцать лет, чтобы её купить.
– Ну вот. А я одна, без мужика. Мне нужнее.
Тётя Зина закивала. Другие родственники притихли, прислушиваясь.
– Подождём нотариуса, – сказала я.
– Какого ещё нотариуса?
– Есть завещание.
Регина побледнела под загаром. Но быстро взяла себя в руки.
– Мама бы мне сказала, если бы писала завещание!
– Видимо, не сказала.
Она смотрела на меня с ненавистью. Чистой, концентрированной. Столько лет я видела её раздражение, высокомерие, снисходительность. Но такое – впервые.
– Ты что-то знаешь.
– Я знаю, что через месяц нотариус огласит завещание. До этого обсуждать нечего.
Встала из-за стола. Ноги подкашивались, но я дошла до кухни. Закрыла дверь. Оперлась на стену.
Сердце колотилось так, что слышала удары в ушах.
Вечером Олег обнял меня на кухне.
– Ты сильная.
– Я устала.
– Знаю. Но скоро всё закончится.
Не закончилось.
***
Регина звонила каждый день. То ласковая, то злая. То умоляла: «Верочка, сестрёнка, мы же семья. Давай по-честному поделим? Зачем нам эти юристы?» То угрожала: «Ты понимаешь, что мама меня любила больше? Она просто забыла переписать завещание! Это недействительно!» То срывалась: «Если ты получишь всё – я тебе этого никогда не прощу!»
Я перестала брать трубку. Она начала писать.
Сорок три сообщения за неделю. Я сосчитала.
Потом она начала писать родственникам. Тётя Зина позвонила:
– Вера, Регина говорит, что ты хочешь её обобрать. Это правда?
– Тётя Зина, я не знаю, что в завещании.
– Но ведь Регина старшая. Ей квартира по праву!
– По какому праву?
Тётя Зина замялась.
– Ну... Так положено.
Положено. Все эти годы мне было «положено» возить маму по врачам, покупать лекарства, оплачивать сиделок. А Регине «положено» квартиру.
– Нотариус разберётся.
Через три недели началось. Регина подала на меня в суд – оспорить завещание. Писала, что мама была невменяема, что я её заставила.
Суд отклонил – было заключение врача. Мама подписывала завещание за два года до инсульта. В здравом уме.
Но слухи пошли. «Вера обманула больную мать». «Вера подделала документы». «Вера выжила сестру из наследства».
Я терпела.
***
Оглашение назначили на декабрь. Кабинет нотариуса, улица Горького, третий этаж.
Регина явилась в чёрном – траурное платье, жемчуг. Видимо, решила давить на жалость.
Я пришла в обычной куртке. Олег ждал в машине.
Нотариус – женщина лет шестидесяти, с усталыми глазами – разложила бумаги.
– Завещание Бурковой Нины Павловны, составлено четырнадцатого марта две тысячи двадцать третьего года.
Регина подалась вперёд.
– Я, Буркова Нина Павловна, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю всё своё имущество: квартиру по адресу... денежные средства на счетах... дачу в садовом товариществе... – моей дочери Сорокиной Вере Николаевне.
Тишина.
Регина медленно повернулась ко мне.
– Что?
Нотариус продолжила:
– К завещанию приложено письмо, которое завещатель просила зачитать наследникам.
Она достала конверт. Обычный, белый. Мамин почерк на нём – тот самый, круглый, немного детский.
– «Дорогие мои девочки. Если вы слышите это – значит, меня уже нет. Я хочу объяснить своё решение».
Регина сжала подлокотники кресла.
– «Регина, доченька. Я любила тебя. Но я не была слепая. Пятнадцать лет Вера возила меня к врачам. Ты – ни разу. Вера платила за лекарства. Ты просила денег на машину, на ремонт, на отпуск. Восемьсот тысяч я тебе дала за эти годы. А Вера мне давала – по тридцать тысяч каждый месяц, когда пенсии не хватало. Посчитай сама».
Регина побелела.
– «Я думала – может, ты изменишься. Может, поймёшь. Не поняла. Ты звонила раз в месяц. Приезжала раз в сезон. На полчаса. А потом говорила всем, как меня любишь».
Нотариус сделала паузу. Посмотрела на нас поверх очков. Продолжила.
– «Вера, доченька. Ты думала – я не вижу. Я видела всё. Каждую твою субботу, каждую поездку, каждый твой рубль. Я молчала, потому что не хотела ссор. Но это письмо – мой голос. Ты заслужила всё. Береги себя. И не вини себя за то, что получила. Ты честно это заработала. Мама».
В кабинете повисла тишина.
Регина сидела неподвижно. Потом медленно встала.
– Это ложь.
– Это завещание вашей матери, – сказала нотариус.
– Она была больна! Вера её настроила против меня!
– Документы в порядке. Хотите оспаривать – обращайтесь в суд. Но я вам не советую. Уже пробовали.
Регина повернулась ко мне.
– Ты знала. Ты с самого начала знала!
Я молчала. Что тут скажешь?
– Подожди, – она вдруг сменила тон. Мягкий, просительный. – Вера, сестрёнка. Мы же семья. Давай поделим по-человечески? Мне хотя бы дачу. Или денег немного. Мама бы этого хотела!
Я посмотрела на неё. Загорелую, ухоженную, с бриллиантами в ушах. На кольца – крупные, золотые. На сумку – я таких в витринах видела.
– Мама написала, чего хотела. Я выполню её волю.
– То есть... ничего?
– Ничего.
Регина открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
– Ты... Ты жадная тварь! После всего, что мама для тебя сделала!
Я хотела спросить – что именно мама для меня сделала? Ездила каждую субботу? Платила за лекарства? Дежурила у больничной койки? Нет, это делала я.
Но промолчала. Бессмысленно.
– До свидания, Регина.
Я повернулась и вышла. Спина прямая. Колени дрожали, но я держалась. Дошла до машины. Села рядом с Олегом.
Он посмотрел на меня.
– Ну?
– Всё мне.
– А она?
– В истерике.
Олег помолчал.
– Ты в порядке?
Я посмотрела в окно. Шёл снег. Первый в этом году.
– Не знаю.
Он взял меня за руку. Мы просто сидели. Молча. Снежинки падали на лобовое стекло и таяли.
***
Три месяца прошло.
Регина не звонит. Заблокировала меня везде. Олег говорит – она рассказывает всем, какая я «жадная стерва». Что обобрала родную сестру. Что настроила мать против неё.
Тётя Зина звонила один раз.
– Вера, как же так? Регина ведь тоже дочь. Могла бы хоть что-то...
– Тётя Зина, вы знаете, сколько я потратила на маму за эти годы?
– Ну...
– Больше пяти миллионов. Посчитайте сами: тридцать тысяч в месяц. Это без врачей, без больницы, без похорон.
Тётя Зина замолчала. Положила трубку.
Родственники разделились. Одни говорят – правильно. Другие шушукаются за спиной.
Квартиру я продала. Шесть с половиной миллионов. На эти деньги дочке помогла закрыть ипотеку. Мама бы одобрила – она Машу любила.
Дача осталась. Летом поеду, разберу мамины вещи. Олег обещал помочь. Там, в комоде, фотоальбомы. Мама их хранила – все эти годы.
Недавно нашла один снимок. Мы с Региной маленькие, в одинаковых платьях. Мне пять, ей восемь. Обнимаемся, смеёмся. Мама между нами – молодая, счастливая.
Когда всё стало так?
Олег говорит – всегда так было. Просто я не хотела видеть. Закрывала глаза на то, как Регина звонила только когда что-то нужно. Как просила денег на «срочные нужды», которые потом оказывались очередными сумками. Как обещала приехать помочь – и не приезжала годами.
Семьсот восемьдесят недель. Почти каждую – я в маминой квартире. Уборка, готовка, аптека, поликлиника. А Регина – раз в три месяца, с тортом и дежурным «мамочка, люблю».
И мама всё видела. Молча.
Иногда думаю про Регину. Про то, как она сидела в том кабинете. Про её лицо, когда нотариус читала письмо.
Все эти годы она считала себя любимицей. Была уверена, что заслуживает всего. А мама просто молчала. Копила. И высказала всё – когда уже не могла слышать ответ.
Жестоко? Может быть. Но честно.
Вот только спать спокойно я пока не могу. Всё думаю – надо было хоть что-то дать? Всё-таки сестра. Кровь.
А потом вспоминаю её кольца. Её маникюр. Её «я занятой человек».
И думаю – нет.
Мама решила. Я выполнила.
Но вопрос остался.
Может, надо было поделиться? По-родственному, по-человечески? Или правильно – как мама написала?
Что скажете?
То, что вдохновляет: