Дверь открылась, когда я выходила из душа.
Я стояла в коридоре в халате, с мокрыми волосами, без косметики. Суббота, девять утра. Виталий уехал за продуктами, Соня ещё спала.
В дверях — Надежда Фёдоровна. С пакетом в руках. Ключи болтаются на пальце.
– О, Региночка! А я думала — вы ещё спите.
Она вошла, не дожидаясь приглашения. Сняла туфли, надела свои тапочки — те самые, которые хранились у нас в шкафу уже двенадцать лет.
– Я пирог принесла. С капустой. Виталик любит.
– Спасибо. Но мы не ждали...
– Ой, ну какое «ждали»! Я же своя. Зачем звонить?
Она прошла на кухню. Я осталась стоять в коридоре — мокрая, в халате, босиком.
Свекровь уже гремела посудой.
– Регина! А почему сковородка грязная? Вчера жарили и не помыли?
Я сделала вдох. Выдох.
Мы с Виталием вместе двенадцать лет. Женаты с две тысячи четырнадцатого. Сначала снимали квартиру — однушку на окраине. Потом, в восемнадцатом, купили свою. Двушка, хороший район, ипотеку выплатили за шесть лет. Сами. Без помощи родителей.
Ключи у Надежды Фёдоровны были с самого начала.
– На всякий случай, – сказала она тогда, в четырнадцатом. – Вдруг что случится.
Я не спорила. Думала — правда, мало ли. Пожар, потоп, скорая. Нормально же, когда у кого-то из родных есть запасной комплект.
Только вот «всякий случай» превратился в систему.
Раз в неделю — минимум. Иногда чаще. Без звонка, без предупреждения. Просто ключ в замке — и вот она на пороге.
«Виталик любит пирожки — принесла».
«Хотела проверить, всё ли в порядке».
«Мимо проходила — решила заглянуть».
Восемь лет в своей квартире. Четыреста визитов. Я считала — примерно раз в неделю. Иногда дважды.
И каждый раз — замечания.
Пыль на подоконнике. Посуда в раковине. Бельё не так сложено. Шторы не те. Цветы завяли. Ребёнок бледный. Муж похудел.
Я вышла на кухню. Надежда Фёдоровна уже мыла сковородку.
– Я помою сама.
– Да я уже! Ты пока оденься, а то ходишь как...
Она не договорила. Но я поняла.
Как неряха. Как хозяйка, которая не следит за домом. Как женщина, которая не заслуживает её сына.
Двенадцать лет.
Я ушла одеваться.
Когда вернулась — Надежда Фёдоровна уже проверяла холодильник.
– Регина, а молоко что — позавчерашнее? Выбросить надо!
– Оно свежее. Я вчера купила.
– А дата какая? Ну-ка, дай посмотрю... А, ну да. Но всё равно — долго не храни. Виталику нельзя несвежее, у него желудок.
Виталику тридцать восемь лет. Его желудок в полном порядке.
Но спорить бесполезно.
Дверь хлопнула — вернулся Виталий. С пакетами из магазина.
– О, мам! Привет!
Он обнял её. Поцеловал в щёку.
– Привет, сынок! Пирог тебе принесла!
– Спасибо!
Он даже не удивился. Привык.
Вечером, когда свекровь ушла, я сказала:
– Виталий, она опять пришла без звонка.
– Ну и что?
– Я была в халате. После душа.
– И?
– Это неудобно. Это наш дом. Она могла бы предупредить.
Он вздохнул.
– Регина. Это моя мама. Она всю жизнь так делает. Зашла, принесла пирог, ушла. Что плохого?
– Плохого — что я не могу расслабиться в своём доме. Потому что в любой момент может открыться дверь.
– Ну забери у неё ключи.
– Ты серьёзно?
– Что? Если тебе так важно — забери.
– Это твоя мама. Ты и забери.
Он отвернулся к телевизору.
– Не хочу с ней ссориться. Обидится же.
Я стояла посреди комнаты и смотрела на его затылок.
Двенадцать лет. Одна и та же история. «Не хочу ссориться». «Обидится же». «Ну мама же».
Ночью не могла заснуть. Лежала и думала: это наша квартира. Мы её купили. Мы платим за коммуналку. Мы тут живём.
Почему кто-то другой может войти в любой момент?
Через месяц было хуже.
Я работала из дома — заканчивала проект для клиента. Дизайн интерьера, срочный заказ. Сидела за ноутбуком в комнате, которую мы с Виталием называли «мой кабинет». Маленькая, шесть метров, но моя.
Дверь открылась.
Надежда Фёдоровна.
– Регина! А ты дома?
Я закрыла ноутбук.
– Здравствуйте. Да, работаю.
– Ой, ну работай-работай! Я просто посмотрю — хотела проверить, как тут Сонечкина комната. Там вроде обои отклеились в углу, Виталик говорил.
Она не дождалась ответа — пошла в детскую.
Я вышла за ней.
– Надежда Фёдоровна, обои в порядке. Мы в прошлом году ремонт делали.
– Да? А Виталик сказал...
– Виталий ошибся.
Она посмотрела на меня. Поджала губы — привычка.
– Ну хорошо. Раз говоришь — значит, в порядке.
Она развернулась и пошла в спальню.
– А тут что у вас?
– Это наша спальня.
– Я знаю. Просто посмотрю.
Она открыла дверь. Вошла. Я шла за ней — как за экскурсоводом в собственном доме.
Надежда Фёдоровна подошла к шкафу. Открыла.
– Регина, а что это? – Она достала что-то с верхней полки.
Бельё. Моё бельё. Комплект, который Виталий подарил на годовщину. Красный, кружевной.
Я почувствовала, как кровь приливает к лицу.
– Это... личное.
– Ну я вижу, что личное. – Она повертела в руках. – Дорогое небось. И зачем такое? Виталик что, без этого не может?
– Надежда Фёдоровна. Положите, пожалуйста.
Она посмотрела на меня. Потом — на бельё. Положила обратно.
– Я ничего плохого не имела в виду. Просто спросила.
Она вышла из спальни.
– Пойду чаю попью. Ты будешь?
Я стояла у шкафа. Руки тряслись.
Моё бельё. В моём шкафу. В моей квартире.
Она залезла туда как к себе домой.
Вечером я сказала Виталию:
– Твоя мама рылась в нашем шкафу.
– В каком?
– В спальне. Достала моё бельё. Комментировала.
Он помолчал.
– И что сказала?
– Не важно что. Важно — она лезет туда, куда не надо.
– Ну она же не со зла...
– Виталий! – Я повысила голос. – Это мои вещи! Личные! Она не имеет права!
– Ладно, ладно. Я скажу ей.
– Что ты скажешь?
– Ну... чтобы не лазила.
– И всё?
– А что ещё? Забрать ключи?
Я смотрела на него.
– Да, – сказала я. – Забрать ключи.
– Регина...
– Двенадцать лет она приходит когда хочет. Проверяет пыль, холодильник, шкафы. Это не её дом. Это наш дом. Мы его купили.
– Я знаю, но...
– Но что?
Он не ответил. Отвернулся.
В ту ночь я открыла заметки в телефоне.
«Визиты Надежды Фёдоровны».
Начала вспоминать. Записывать. Даты, поводы, что делала.
К утру список был на три страницы.
В сентябре Соне исполнилось одиннадцать. Она пошла в пятый класс — другая школа, другой маршрут. Ближе к дому, но всё равно — взрослая уже.
Мы дали ей ключи.
– Соня, это серьёзно, – сказал Виталий. – Ключи нельзя терять. Нельзя давать чужим. Нельзя оставлять где попало.
– Пап, я знаю.
– Повесь на шнурок. На шею.
Она закатила глаза — одиннадцать лет, возраст такой.
– Пап. Я не маленькая.
Три месяца она носила ключи. Ни разу не потеряла. Ни разу не забыла. Приходила из школы сама, открывала дверь, делала уроки. Взрослая, ответственная.
Я гордилась.
В декабре Надежда Фёдоровна пришла — как обычно, без звонка. Соня была дома одна, я задержалась на встрече с клиентом.
Когда я вернулась — свекровь сидела на кухне. Сонины ключи лежали перед ней на столе.
– Региночка, привет!
– Здравствуйте. Что это?
– А, ключи? Забрала у Сонечки.
Я замерла.
– Что значит — забрала?
– Ну, ребёнок же. Потеряет ещё. У меня надёжнее будет.
Я посмотрела на дочь. Соня сидела за столом, смотрела в тарелку.
– Соня, ты отдала ключи бабушке?
– Бабушка сказала — надо...
– Надежда Фёдоровна. – Я повернулась к свекрови. – Верните ключи.
– Зачем? Ей рано ещё ключи носить. Одиннадцать лет! Маленькая совсем.
– Она три месяца их носила. Ни разу не потеряла.
– Это пока не потеряла. А потеряет — что будете делать? Замки менять?
– Это наше дело.
Надежда Фёдоровна поджала губы.
– Регина. Я просто забочусь. Ключи у меня — надёжнее. Если что — позвоните, я приду, открою.
– Ключи должны быть у Сони. Это её ответственность.
– Ребёнок не может нести ответственность!
– Может. Она уже три месяца несёт.
Свекровь встала.
– Знаешь что? Пусть Виталик решает. Это его дочь.
– И моя тоже.
– Вот пусть он и решит.
Она ушла. С ключами.
Вечером Виталий вернулся с работы. Я рассказала.
– Она забрала у Сони ключи.
– Зачем?
– Сказала — «потеряет ещё». Что у неё надёжнее.
Виталий потёр лицо.
– Ну... может, она права? Соне одиннадцать. Рановато для ключей.
Я посмотрела на него.
– Три месяца она носила ключи. Ни разу не потеряла. Ни разу не забыла. Она — ответственная.
– Но мама же переживает...
– Твоя мама переживает о контроле. Не о Соне.
– Регина!
– Что — Регина? Она хочет, чтобы у неё были ключи. Чтобы приходить когда хочет. Чтобы проверять. Ключи Сони — это повод.
Он молчал.
– Позвони ей. Скажи — пусть вернёт.
– Ладно.
Он позвонил.
Я слышала разговор — он был в соседней комнате, но двери тонкие.
– Мам, Регина просит вернуть ключи Соне... Да, понимаю... Нет, она настаивает... Мам, ну она мать, ей виднее... Хорошо, я скажу...
Он вернулся.
– Что сказала?
– Что подумает.
– Подумает?
– Да.
Я закрыла глаза.
– Виталий. Это ключи от нашей квартиры. Нашей. Мы её купили. Мы тут живём. Твоя мама «подумает», возвращать их или нет?
– Ну она переживает...
– Мне всё равно. Ключи — наши. Она не имеет права их забирать.
Он развёл руками.
– Я не знаю, что ещё сделать. Я попросил.
Попросил.
Двенадцать лет он «просит». Ничего не меняется.
Ночью я лежала без сна.
Надежда Фёдоровна — у неё теперь два комплекта. Свой и Сонин.
Два комплекта ключей от нашей квартиры.
Которую мы купили сами.
Утром я нашла визитку на холодильнике. «Мастер по замкам. Вскрытие, замена, ремонт».
Положила в карман.
В январе мы уехали на дачу к друзьям. Выходные, снег, шашлыки. Соня, Виталий, я.
Вернулись в воскресенье вечером.
Я сразу почувствовала — что-то не так.
Тапочки свекрови — не на месте. Обычно стоят в углу шкафа. Теперь — у входа.
На кухне — вымытая посуда. Которую я оставила грязной.
В холодильнике — переставленные продукты. Молоко — на другой полке. Сыр — в другом контейнере.
– Виталий.
– М?
– Твоя мама была здесь.
Он посмотрел по сторонам.
– С чего ты взяла?
– Тапочки. Посуда. Холодильник.
– Может, ты забыла...
– Я не забыла. Я точно помню, как ставила молоко. И посуду не мыла — не успела.
Он достал телефон. Позвонил.
– Мам? Ты была у нас, пока мы на даче? ... Ну да, понятно... Хорошо... Нет, всё нормально... Да... Пока.
Положил трубку.
– Ну?
– Была. Говорит — хотела проверить, всё ли в порядке. Цветы полить.
– Какие цветы? У нас один кактус!
– Регина...
– Она пришла в нашу квартиру. Без нас. Рылась в вещах. Мыла посуду. Переставляла продукты.
– Она просто хотела помочь.
– Помочь?!
Я схватилась за голову.
– Виталий. Это. Наша. Квартира. Не её. Наша. Мы её купили. Мы тут живём. Она не имеет права приходить, когда нас нет!
– Ну у неё ключи...
– Вот именно! У неё ключи! И у Сони были — она их забрала!
Он молчал.
– Я меняю замки, – сказала я.
– Что?
– Замки. Меняю. Завтра.
– Регина, подожди...
– Чего ждать? Ещё двенадцать лет? Она приходит когда хочет. Роется в шкафах. Проверяет холодильник. Забирает ключи у нашего ребёнка. Приходит, пока нас нет. Хватит.
Он стоял передо мной. Лицо растерянное.
– Она обидится.
– Пусть обижается.
– Это моя мама.
– А это моя квартира. И твоя тоже, между прочим. Или ты забыл, что мы вместе ипотеку платили? Шесть лет?
Он не ответил.
Утром я позвонила мастеру.
– Здравствуйте. Замена замков. Сегодня можно? ... Входная дверь, два замка. Да. Адрес...
Виталий ушёл на работу. Молча. Соня — в школу.
Мастер приехал в одиннадцать. Пожилой мужчина с чемоданчиком.
– Меняем?
– Меняем. Оба замка.
Он работал два часа. Я сидела на кухне, пила чай, смотрела в окно.
Двенадцать лет.
Четыреста визитов — минимум.
Тридцать раз переставляла вещи.
Дюжина раз рылась в шкафах.
Один раз — забрала ключи у моей дочери.
Хватит.
Мастер закончил.
– Готово. Вот новые ключи. Три комплекта.
– Спасибо.
Я расплатилась. Он ушёл.
В руках — три связки. Мне. Виталию. Соне.
Надежде Фёдоровне — ничего.
Вечером я дала ключи Соне.
– Держи. Новые.
– А бабушкины?
– Бабушкины больше не подходят.
Соня посмотрела на меня. Потом — на ключи.
– Мам. Она обидится.
– Знаю.
– А папа?
– Папа поймёт.
Соня кивнула. Повесила ключи на шнурок.
– Спасибо, мам.
– За что?
– За то, что они мои. Не бабушкины.
Я обняла её. Прижала к себе.
Одиннадцать лет. Умница.
Надежда Фёдоровна пришла в субботу.
Без звонка — как обычно.
Я была дома. Виталий тоже — выходной. Соня делала уроки в своей комнате.
Звук — ключ вставляется в замок. Поворачивается.
Не открывается.
Ещё раз. Ещё.
Потом — звонок в дверь.
Я посмотрела на Виталия. Он побледнел.
– Регина, ты же не...
– Я же сказала — сменила замки.
Звонок. Ещё раз. Настойчиво.
Я встала. Пошла к двери. Открыла.
Надежда Фёдоровна стояла на пороге. В руке — связка ключей. Лицо — красное.
– Регина! Что происходит?! Ключи не подходят!
– Здравствуйте. Замки новые.
– Какие новые?! Почему мне не сказали?!
Я стояла в дверях. Не отходила.
– Потому что новых ключей для вас нет.
Тишина.
Надежда Фёдоровна смотрела на меня. Глаза широко открыты.
– Что?
– Ключей для вас нет, – повторила я. – Это наша квартира. Не ваша. Мы её купили. Мы тут живём. Хотите в гости — звоните заранее.
– Виталик! – Она посмотрела мне за плечо. – Виталик, ты слышишь, что она говорит?!
Виталий подошёл. Встал рядом со мной.
– Мам... Регина права.
– Что?!
– Это наша квартира. Ты... ты должна была звонить.
– Я — должна?! Звонить?! В дом к сыну?!
– Это не твой дом, мам. Это наш.
Надежда Фёдоровна побелела. Потом — покраснела.
– Двенадцать лет! – Она повысила голос. – Двенадцать лет я прихожу, помогаю, забочусь! И вот так?!
– Вы забрали ключи у нашей дочери, – сказала я. – Без спроса. Приходили, пока нас не было дома. Рылись в шкафах. Это не забота. Это контроль.
– Контроль?! Я — контролирую?!
– Да.
Она сжала связку ключей в руке. Побелели костяшки.
– Виталик. Ты позволишь ей так со мной разговаривать?
Виталий молчал.
– Виталик!
– Мам, – сказал он тихо. – Она права. Ты... ты перегнула.
– Я?! Я перегнула?!
Она смотрела то на него, то на меня. Глаза заблестели.
– Хорошо. Хорошо. Я поняла.
Развернулась и ушла. Каблуки застучали по лестнице.
Я закрыла дверь.
Виталий стоял рядом. Молчал.
– Ты злишься? – спросила я.
– Не знаю. Нет. Может быть.
– На меня?
– На ситуацию.
Он прошёл на кухню. Сел за стол.
– Она будет звонить. Жаловаться.
– Знаю.
– Родня меня съест.
– Пусть.
Он посмотрел на меня.
– Регина. Двенадцать лет она так делала. Ты могла раньше сказать.
– Я говорила. Много раз. Ты не слышал.
Он отвернулся.
Соня вышла из комнаты.
– Бабушка ушла?
– Да.
– Она кричала.
– Немного.
Соня помолчала.
– Мам. А она теперь не будет приходить?
– Будет. Когда позвонит заранее.
Дочь кивнула. Вернулась к урокам.
Я осталась стоять в коридоре. Смотрела на новые замки.
Двенадцать лет. Четыреста визитов. Тридцать раз переставленные вещи. Бельё в чужих руках. Ключи, которые забрали у ребёнка.
Всё это — теперь в прошлом.
Новые замки. Новые ключи. Новые правила.
Прошло шесть недель.
Надежда Фёдоровна не приходит. Ни разу за полтора месяца. Впервые за двенадцать лет.
Звонит Виталию — каждый день. Жалуется. «Она меня унизила». «Выгнала из дома сына». «Обращается со мной как с чужой».
Он слушает. Иногда ездит к ней — один.
Возвращается молчаливый, уставший. Но не ругается. Не говорит «верни ключи». Не говорит «ты перегнула».
Родня мужа — разделилась. Его сестра прислала сообщение: «Как ты могла так с мамой? Она всю жизнь для вас старалась!» Тётка позвонила Виталию, наговорила про «эту змею».
Я не читаю. Не слушаю. Не отвечаю.
Дома — тихо. Впервые за двенадцать лет никто не проверяет пыль на подоконнике. Никто не роется в холодильнике. Никто не открывает дверь без предупреждения.
Соня ходит с ключами — каждый день. Не теряет. Не забывает. Взрослая, ответственная.
Виталий вчера сказал:
– Знаешь... стало тише.
– Это плохо?
– Нет. Просто... непривычно.
Он помолчал.
– Мама звонит. Говорит — я её предал.
– Ты поддержал свою семью.
– Она тоже моя семья.
– Да. Но она не живёт в этой квартире. А мы — живём.
Он кивнул.
Не знаю, что будет дальше. Может, Надежда Фёдоровна смирится. Научится звонить. Приезжать как гостья — а не как хозяйка.
А может — нет. Может, она никогда не простит. Будет рассказывать всем, какая я «змея». Будет плакать и жаловаться.
Мне всё равно.
Двенадцать лет я терпела. Просила по-хорошему. Говорила мужу — он не слышал. Объясняла свекрови — она не понимала.
Замки — это был единственный язык, который она услышала.
Половина знакомых говорит: правильно. «Своя квартира — своё право». «Двенадцать лет хватит». «По-другому она бы не поняла».
Вторая половина: жестоко. «Это мать мужа». «Можно было поговорить». «Унизила пожилого человека — сменила замки без предупреждения».
Может, они правы. Может, надо было ещё раз попросить. Ещё раз объяснить. Ещё раз сказать: «Пожалуйста, звоните перед приходом».
Двенадцать лет я это делала. Не помогало.
Надо было просить по-хорошему? Или двенадцать лет — это достаточно «по-хорошему»?