Театр «Современник» засыпал поздно. Последние зрители, шурша обертками от конфет, уплывали в ночь, фонари за окном рисовали на пустом партере жёлтые квадраты. В гримёрке №3, пахнущей сценическим потом, пудрой и старым деревом, царил привычный послеспектакльный хаос. Павел методично снимал с вешалки тряпичные халаты, протирал стеклянные баночки с красками, складывал кисти. Его руки двигались автоматически, отработанным за десять лет жестом. Эти руки знали каждую морщинку, каждую родинку на лице ведущей актрисы театра — его жены, Кати.
Она сила перед зеркалом, освещённая лампой, уже стёршая яркую красную помаду с губ. Лицо её было усталым и пустым, как выключенный экран.
— Ты как? — спросил Павел, не отрываясь от палитры, где замешивал замазку для бороды.
— Выжата как лимон, — голос её звучал хрипло, простуженно. — Эта сцена в третьем акте... я каждый раз на изводе.
— Зато зритель верил. Браво, кстати, сегодня.
Он подошёл к ней с ватным диском и жидкостью для снятия макияжа. Она запрокинула голову, закрыла глаза. Он начал аккуратно стирать с её век тяжёлые тени. Его пальцы, такие точные в работе, сейчас дрожали. Он видел то, чего не должен был видеть. На её шее, у самого основания, под слоем тонального крема «слоновая кость», проступал синеватый оттенок. Не синяк от удара. Чёткий, круглый след. Свежий.
— Держись, — прошептал он, проводя диском по её виску.
— Что? — она открыла глаза.
— Ничего. Говорю, держись, не дергайся.
Он стёр синяк, нанёс новый тон, закрепил пудрой. Рутинная работа. Но внутри всё замерло. «Она пришла на спектакль с ним. На шее. Прямо ко мне на сеанс». Мысль билась, как птица о стекло.
Дома они молча пили чай. Катя ушла в душ, потом сразу спать. Павел остался в гостиной, смотрел в окно на спящий город. Он не был ревнивцем. Театр — место страстей, близких контактов, эмоциональных душ. Он понимал. Но этот синяк... Он был не сценический. Он был слишком личный.
На следующее утро он пришёл в театр к десяти. У Кати были репетиции нового спектакля, «Гроза». Он, как главный гримёр, должен был начать эскизы образов. В её гримёрке было пусто. На столе, рядом с разбросанными карандашами, лежала её рабочая тетрадь в кожаном переплёте. Она никогда не давала ему её читать. «Это моя кухня, Паш, не лезь», — говорила она.
Он сел в её кресло, открыл тетрадь. Он искал не признания в любви. Он искал... ключ. Страницы были исписаны её размашистым почерком: выписки из пьесы, пометки режиссёра, её собственные мысли. Рядом с ремаркой «Катерина: „Как будто я снова жить начинаю“» она написала: «Вспомнить ощущение утра 12 мая. Лёгкость. Воздух». Павел нахмурился. 12 мая они были на гастролях в Нижнем, и у неё был жуткий бронхит.
Он перелистнул дальше. Новый акт. Ремарка: «Объяснение с Борисом. Страсть, страх, восторг запретного». И тут, на полях, её рукой было выведено: «Как с Д. в четверг. Тот же мандраж, то же безумие в глазах. Использовать».
Слово «использовать» было подчёркнуто дважды.
Павел медленно закрыл тетрадь. Д. Кто это? В труппе не было актёров на «Д». Дима? Денис? Даниил? Мозг лихорадочно перебирал имена. Он встал, подошёл к расписанию репетиций, висевшему на стене. Четверг. Сегодня четверг. У Кати сегодня только утренняя читка пьесы, с 11 до 13. Потом — свободно. А у него с 14:00 — установка света для новой сцены. Идеальное алиби.
Он не пошёл на установку. Он сказал, что у него мигрень, и ушёл из театра. Но не домой. Он зашёл в кафе напротив, сел за столик у окна с видом на служебный вход. И ждал.
В 13:20 она вышла. Не одна. С ней был Дмитрий, заместитель директора театра по административно-хозяйственной части. Высокий, сутулый, в очках с тонкой оправой, в неизменном сером пиджаке. Человек-счёт, человек-смета. Они о чём-то спокойно беседовали, потом вместе пошли не к парковке, а вглубь двора, к старому служебному корпусу.
Павел, сердце колотясь где-то в горле, последовал. Он знал этот корпус. Там были склады декораций и, на самом верхнем этаже, заброшенный репетиционный чердак — огромное, пыльное пространство с паркетным полом и высокими окнами, залепленными голубиным помётом.
Он вошёл в тёмный подъезд, прислушался. Сверху доносились приглушённые голоса. Он стал подниматься по железной, некрашеной лестнице. Голоса становились чётче. Её голос — взволнованный, живой, какой он редко слышал дома. И его — низкий, картавый, методичный.
Павел поднялся на последний пролёт и замер за полуоткрытой дверью.
— Нет, Катя, не так, — говорил Дмитрий Сергеевич. — Ты играешь страх. А нужно играть преодоление страха. Разницу чувствуешь? Страх — это съёжиться. Преодоление — это сделать шаг, даже если колени подкашиваются. Вспомни, как ты в прошлый раз... как ты решилась на наш разговор. Ты же боялась? Боялась. Но ты пришла.
— Я... я не знаю, Дима, — голос Кати дрогнул. — Мне кажется, я не потяну.
— Потянешь. Потому что ты уже это пережила. Вживись. Ты — Катерина. Я — твой Борис. И между нами — не просто страсть. Между нами — пропасть. И твой шаг через неё должен стоить тебе всего. Поняла?
Тишина. Павел, не дыша, прильнул к щели.
— Поняла, — тихо сказала Катя.
— Тогда начнём с начала. С места: «Я живу, тужу, плачу...»
Павел слышал, как она начала монолог. Голос её был другим — глубоким, надтреснутым, настоящим. Таким, каким он звучал на сцене в лучшие её ночи. Этого голоса она никогда не рождала на его домашних диванах, за разговорами о счетах и ремонте. Этот голос рождался здесь, в пыли, под картавым, безэмоциональным руководством бухгалтера.
Монолог закончился. Тишина стала густой, тяжёлой.
— Вот... вот так? — спросила она.
— Да, — произнёс Дмитрий. И в его голосе впервые появились ноты, не связанные с работой. Что-то тёплое, почти нежное. — Именно так. Ты гениальна.
Последовал звук — не поцелуй, а скорее шорох, тихий вздох, шаг. Потом голос Дмитрия, уже ближе, тише:
— Ты знаешь, что это безумие...
— Знаю, — прошептала она. — Но я не могу без этих репетиций. Без... этой правды.
Павел отшатнулся от двери. Его не тошнило. Его просто пустота заполнила с ног до головы, как жидкий бетон. Он всё понял. Это не был роман в привычном смысле. Это была работа над ролью. Только ролью была не Катерина. Ролью была она сама. А Дмитрий, сухой администратор, оказался режиссёром её чувств. Он выстраивал для неё эмоции, как смету, выискивал в её жизни «сырьё» (их тайные встречи, их «безумие») и заставлял её это «использовать» на сцене. Павел же, её муж, главный гримёр, был всего лишь декоратором. Он работал с внешним слоем. А всё важное, всё сущностное происходило здесь, без него.
Он спустился по лестнице и вышел на улицу. Солнце било в глаза. Он шёл, не разбирая дороги, и в голове крутился обрывок их диалога: «Ты гениальна». Ей не нужен был любовник. Ей нужен был творец, который видел бы в ней гения. А он, Павел, видел в ней жену. И актрису, которой нужно поправить ресницы.
Вечером дома Катя была оживлённой. Глаза её горели.
— Паш, ты не представляешь, какой прорыв у меня сегодня был! На чердаке репетировала... такое нашла для Катерины!
— С кем? — спросил он, глядя в свою тарелку с супом.
Она запнулась на секунду.
— Одна. Иногда одной лучше. Могу сосредоточиться.
— А Дмитрий не помогал? — поднял он на неё глаза. — Он же, кажется, в драматургии разбирается.
Она побледнела. Маска актрисы дрогнула.
— При чём тут он? Он... он просто совет дал пару раз, по тексту.
— По тексту, — повторил Павел. Он отодвинул тарелку. — Кать, а что было 12 мая?
— Что? — она явно не ожидала такого поворота.
— В твоей тетради написано: «ощущение утра 12 мая. Лёгкость». У нас тогда в Нижнем ты с температурой валялась. Или лёгкость была не от гастролей?
Она встала из-за стола, её лицо исказилось.
— Ты читал мою тетрадь?!
— Синяк на шее я стёр вчера. Читал тетрадь сегодня. И был на чердаке в четыре часа. Слышал, как тебе объясняют разницу между страхом и преодолением. Довольно глубокий анализ для бухгалтера.
Она отступила на шаг, будто её ударили. В её глазах был не стыд, а ярость.
— Ты... ты следил за мной?!
— Я пытался понять, что происходит с моей женой. Оказывается, происходит работа над ролью. Глубокая, вдумчивая. С привлечением личного опыта. Мой опыт, видимо, не годится. Нужен был он. Он лучше находит в тебе «безумие в глазах».
— Ты ничего не понимаешь! — выкрикнула она, и слёзы брызнули у неё из глаз. — Он меня видит! Он знает, на что я способна! А ты... ты видишь только накладные ресницы и тон! Ты мой гримёр, Паша! Гримёр! А он...
— Он — режиссёр, — закончил за неё Павел. Его голос был тихим и усталым. — Понял. Я занимаюсь антуражем. А суть — за ним. Спасибо, что расставила по местам.
Он встал и пошёл в спальню, стал складывать вещи в спортивную сумку.
— Что ты делаешь?!
— Освобождаю пространство для режиссёра. Ему, наверное, удобнее будет работать, когда декоратор не путается под ногами.
— Павел, остановись! Мы можем поговорить!
— О чём? — он обернулся. — О том, как Д. помогает тебе вжиться в роль Катерины через поцелуи на чердаке? Или о том, что наш брак был для тебя просто удачным рабочим союзом? Разговор состоялся. Я его подслушал.
Он застегнул сумку, взглянул на неё. На свою жену, актрису, которую он создавал и любил десять лет. Теперь он видел её настоящую — испуганную, разъярённую, жалкую и гениальную одновременно. Такой он её никогда не гримировал.
— Удачи с премьерой. И с режиссёром. Надеюсь, он оценит твоё «безумие в глазах» по достоинству.
Он вышел, оставив дверь открытой. Спускаясь по лестнице, он думал не о её измене. Он думал о том, что всю свою жизнь он был дублёром. Дублёром, который так и не вышел на сцену. И даже уходя, он уступал место не другому актёру, а режиссёру. В его собственной пьесе он всегда был всего лишь техником.
---
А вы как считаете: страшнее ли измена «во имя искусства», когда тебя используют как материал для чужого творчества? Или это высшая форма лести — быть настолько нужным для вдохновения? Пишите в комментариях.
Если история задела за живое, поставьте лайк и подпишитесь. В нашем театре жизни всегда есть, над кем посмеяться и над чем поплакать.