Звонок раздался, когда Лев заканчивал прорисовывать прожилки на листе клёна. Он отложил кисть, не спеша вытер руки тряпицей, запачканной охрой и умброй, и поднял трубку домашнего телефона. Звонила Марина.
«Леш, не забудь вынуть курицу из маринада. И проверь у Егора уроки. Собрание затянулось, приеду к девяти».
«Хорошо, — ответил он, глядя на светящееся окно своей мастерской, выходившей в палисадник. — Всё в порядке?»
«Да, да, просто рутина. Целую».
Она положила трубку. Лев повертел в пальцах засохшую кисть, потом медленно спустился в кухню. Вынул курицу. Поставил чайник. Его мир, как хорошо отлаженный механизм, состоял из таких простых, ясных действий. Марина преподавала литературу в лицее. Он работал дома, делал фрески и росписи для кафе и частных интерьеров. Их сын Егор учился в шестом классе. Всё было предсказуемо, прочно, как слои грунтовки на стене. До того вечера три недели назад.
Тогда за ужином Марина, разбирая салат, сказала задумчиво:
«Знаешь, сегодня на уроке разбирали любовную лирику Блока. Одна девочка, Катя, спросила, можно ли писать любовные письма в эпоху мессенджеров. Я сказала, что настоящие чувства не зависят от формата. Что бумага хранит тепло, а экран — лишь холодный свет».
«Глубокомысленно», — улыбнулся Лев, отламывая кусок хлеба.
«Это не глубомысленно, это правда, — она отложила вилку. — Бумага — это материальное свидетельство. Его можно спрятать, найти спустя годы, сжечь. Сообщение в телефоне можно удалить одним щелчком. Оно невесомо».
Он тогда лишь кивнул, увлеченный своими мыслями о сложном ракурсе для новой работы — фрески «Идиллия» для винного бара. Но на следующее утро, собирая со стола в гостиной её чашку из-под вечернего чая, он увидел под ней клочок блокнотного листа в линейку. Обычная бумага для записей, какие она носила в кожаном планшете. Листок был смят, будто его собирались выбросить, но забыли. На нём, выведенным её чётким, учительским почерком, с тщательно выписанными «в» и «д», была одна строчка:
«…твое прикосновение обжигает, как июльское солнце»
Лев замер. Чашка звонко стукнула о блюдце. Он перечитал. И ещё раз. Эти слова висели в воздухе кухни, густыми, липкими мазками. Он никогда не слышал от неё таких слов. «Леш, прикрой окно, сквозняк». «Леш, у тебя краска на щеке». «Леш, ты сегодня очень помог». Нежность Марины была тихой, бытовой, как этот самый чай. Не обжигающей. Не июльской.
Он аккуратно разгладил листок, положил в паспорт, в раздел «личные данные». Сердце билось ровно, слишком ровно, как у человека, который только что увидел трещину в фундаменте собственного дома и ещё не решил, что с этим делать.
Следующая деталь нашлась через два дня. Он зашёл в спальню за свитером и увидел на туалетном столике её новую помаду. Не её цвет. Марина предпочитала прозрачные блески или сдержанные розовые оттенки. Эта была цвета спелой ежевики, насыщенной, почти драматичной. Он взял тонкий металлический тюбик, покрутил в пальцах. Помада была дорогой, из тех, что продаются в дорогих магазинах. Он купил её? Нет. Она сама? Не похоже. Он вернул тюбик на место, ровно так, как он лежал.
Логика начала работать сама собой, без его воли. Он стал замечать. Задумчивую улыбку, застывающую на её лице, когда она смотрела на экран телефона. Её новый парфюм — с горьковатым, взрослым шлейфом, не похожим на её старые цветочные духи. Как-то раз, взяв её планшет под предлогом проверить прогноз погоды, он открыл историю браузера. Была стёрта. Весь день. Марина никогда не стирала историю. Она говорила, что это удобно, чтобы найти потерянную страницу.
А потом был разговор с Егором. Сын сидел за уроками, чертил циркулем окружности.
«Пап, а мама в субботу опять на курсы?»
«Какие курсы?» — Лев оторвался от эскиза, где идиллический пейзаж начал приобретать тревожные, сюрреалистичные оттенки.
«Ну, по повышению квалификации. Она в прошлую субботу уезжала, сказала, до вечера».
Лев медленно положил карандаш. В прошлую субботу он работал на объекте, устанавливал готовую фреску. Марина сказала, что едет на встречу выпускников.
«Да, наверное», — ответил он сыну.
Внутри что-то щёлкнуло, перейдя в новую фазу. Осторожность сменилась методичным, почти художественным исследованием. Он не рыскал в её телефоне, не устраивал сцен. Он собирал палитру. Каждый штрих, каждый цвет лжи.
Он стал чаще заходить в её кабинет — маленькую комнату с книжными полками до потолка. Искал не письма, а следы. И нашёл. В толстой монографии о поэзии Серебряного века, на странице с циклом Блока «Стихи о Прекрасной Даме», лежал засушенный цветок. Не ромашка, не василёк. Ирис. Тёмно-фиолетовый, почти чёрный. Чужой цветок в её книге.
Фреска «Идиллия» тем временем рождалась в муках. Заказчик, владелец бара, хотел лёгкости, воздуха, пастельных тонов. Но под кистью Льва из-под слоя краски проступало что-то иное. Небо над условным озером было не лазурным, а тяжёлым, свинцовым. Листва на деревьях не шелестела, а закручивалась в неестественные, почти готические спирали. А в центре, у ручья, он изобразил двух силуэтов. Их лица были стёрты, размыты, но позы кричали о такой близости, от которой у него самого сжималось горло. Он не мог остановиться. Это был его симптом, его исповедь на стене.
Кульминация подкралась с нелепой, бытовой стороны. Стирка вещей. Лев, копаясь в карманах Мариной куртки перед стиркой, нащупал во внутреннем кармашке смятую бумажку. Это был чек из ресторана в соседнем городе, в часе езды. «La Bella Vita». Дата — та самая суббота. Сумма на двоих. И время — 19:30. Встреча выпускников заканчивается в пять.
В тот вечер он ждал её в мастерской, в темноте, глядя на свою искажённую фреску, подсвеченную уличным фонарём. Он слышал, как щёлкнул замок, как она раздевается, заглядывает к Егору.
«Леш? Ты где?»
«В мастерской».
Она подошла к двери, силуэт чётко вырисовывался на свету из коридора.
«Что ты в темноте сидишь? Осторожней, не ударься о мольберт».
«Марин, подойди сюда. Посмотри».
Она нерешительно сделала несколько шагов. Он щёлкнул выключателем. Лампа под потолком озарила стену с почти готовой работой.
Она смотрела секунду, две. Молчала. Потом её лицо, такое знакомое, любимое, начало медленно менять выражение. От любопытства к недоумению, от недоумения к холодному, пронзительному пониманию. Она увидела не «Идиллию», а крик. Беззвучный, отчаянный крик, застывший в красках.
«Что это, Лёша?» — её голос был тихим, безжизненным.
«Это то, что я вижу, — сказал он так же тихо, не отрывая взгляда от фрески. — Ты спрашивала, можно ли писать любовные письма сегодня. Оказывается, можно. На бумаге. Или чеке из ресторана „La Bella Vita“. Или цветком в книге. Или новым цветом помады».
Он наконец посмотрел на неё. Она стояла, прижавшись спиной к косяку, белая как полотно.
«Я... не понимаю».
«А я понял. Не сразу. Но детали складываются в картину. Как пазл. Или как мазки на стене. Получается очень выразительный портрет. Портрет измены».
Он ждал истерики, отрицания, слёз. Но Марина лишь медленно опустилась на табурет, стоявший у входа.
«Как долго?» — спросил он.
Она не ответила. Молчала так долго, что он уже решил, что не услышит правды никогда.
«Полгода, — выдохнула она, не глядя на него. — Он... режиссёр. Ставит спектакль в драмтеатре. Мы готовили со школой литературно-музыкальную композицию».
«Ирисы он дарит?» — спросил Лев, и его собственный спокойный голос прозвучал для него чужим.
Она кивнула.
«А помаду?»
«Это... неважно».
«Всё важно, Марина. Каждая деталь. Вся эта... режиссура. И ты приходила ко мне, смотрела, как я вожусь с красками, целовала в макушку, и думала о нём? О том, как его прикосновение обжигает?»
Тут она заплакала. Беззвучно, слёзы просто текли по лицу, оставляя блестящие дорожки.
«Я не хотела тебя ранить. Я не хотела ничего менять. Ты, Егор, дом... Это было... другое. Как глоток безумия. Как побег».
«Побег от чего?» — его голос дрогнул впервые. — «От этой тишины? От предсказуемости? От меня?»
«От себя! — она вскрикнула, закрыв лицо руками. — От себя, которая знает только уроки, тетради, родительские собрания и разговоры о том, какую курицу купить!»
Наступила тишина, густая, как краска. Лев смотрел на плачущую женщину, на свою фреску-монстр, на свои краски.
«И что теперь?» — спросила она, наконец, утирая лицо ладонями.
«Я дорисую работу, — сказал он, отворачиваясь. — Сдам заказчику. Он, наверное, не примет. Но я должен её закончить».
«А мы?»
«Мы? — он горько усмехнулся. — Ты семь лет учила меня видеть детали в текстах. Подтексты, символы, намёки. Я научился. Я увидел главный подтекст нашей жизни. Он прочитан. Книгу можно закрывать».
Она ушла из мастерской. Он слышал, как захлопнулась дверь спальни. Лев подошёл к фреске, взял кисть. Ему нужно было добавить последний штрих. В свинцовое небо, над скрученными деревьями, он вывел тонкой кистью, почти каллиграфически, знакомую строчку. Тот самый почерк.
«…твое прикосновение обжигает, как июльское солнце»
Слова висели в небе идиллического пейзажа, как приговор. Как единственная правда в этой красивой, детально проработанной лжи.
На следующее утро за завтраком царила тишина. Егор что-то оживлённо рассказывал про контрольную по математике, но слова повисали в воздухе, не долетая до родителей. Марина молча пила кофе. Лев смотрел в окно.
«Мам, а ты сегодня на курсы?» — спросил Егор, доедая бутерброд.
Марина вздрогнула, посмотрела на Льва. Он медленно перевёл на неё взгляд. В её глазах был вопрос, мольба, страх.
«Нет, — тихо, но чётко сказал Лев, глядя на неё. — Мама больше не пойдёт на эти курсы. Всё кончено».
Он встал, отнёс свою тарелку к раковине. Его движение было окончательным, как последний мазок, закрывающий картину. История была дописана. Осталось только жить с её сюжетом.
---
Что скажете? История получилась цепляющей? Дали бы вы второй шанс, если бы любовь превратилась в привычку, а страсть искали на стороне? Или ложь, даже ради сохранения семьи, — это точка невозврата? Поделитесь своим мнением в комментариях — такие истории всегда находят отклик, потому что говорят о самом важном.
Если этот рассказ задел вас за живое, поставьте лайк и подписывайтесь на канал. Впереди — много историй, в которых жизнь, как на холсте, состоит из контрастных мазков правды и лжи.