Лиля стояла у окна и смотрела, как рабочие натягивают оранжевую ленту вокруг подъезда. Третий этаж. Их этаж. На стене, прямо над балконом соседей снизу, появилась трещина — тонкая, но длинная, словно кто-то провёл по бетону гигантским карандашом.
— Мам, а мы правда уедем? — Кирюша прижался к её ноге, сжимая в руке машинку.
— Ненадолго, зайка. Пока дом починят.
Она не знала, врёт ли. Дому было сорок лет, и починить его означало практически отстроить заново. В управляющей компании говорили о двух месяцах. Может, о трёх. Никто не называл точных сроков.
Гена пришёл с работы поздно, усталый, с пакетом из «Пятёрочки».
— Ну что, звонила мать? — спросил он, даже не раздеваясь.
Лиля кивнула. Разговор с Клавдией Викторовной утром длился ровно три минуты. Свекровь выслушала новость о трещине, о том, что дом признали аварийным, и коротко бросила: «Приезжайте. Но предупреждаю сразу — порядок у меня строгий».
— Она согласилась, — тихо сказала Лиля. — Сказала, можем пожить, пока квартиру не отремонтируют.
Гена снял куртку, повесил на спинку стула.
— Ладно. Деваться некуда. Снимать квартиру — это двадцать пять тысяч в месяц минимум. Плюс коммуналка. Не потянем.
Лиля ничего не ответила. Она знала, что он прав. И всё равно внутри всё сжималось от одной мысли о том, что придётся жить под одной крышей со свекровью.
Клавдия Викторовна жила в частном доме на окраине города, в районе, где ещё оставались огороды и покосившиеся сараи. Дом был добротный, кирпичный, с новой крышей и пластиковыми окнами. После смерти мужа она жила одна, категорически отказываясь от любых предложений переехать к сыну.
«Я у себя хозяйка, — повторяла она. — И никому не мешаю».
Переезд занял целый день. Гена арендовал Газель, и они с дядей Васей, соседом по подъезду, таскали вещи. Лиля упаковывала коробки, подписывала их маркером, укладывала детские игрушки. Кирюша крутился рядом, то и дело спрашивая, возьмут ли его велосипед.
— Возьмём, — устало говорила Лиля. — Всё возьмём.
Квартира пустела. Становилась чужой. Голые стены, царапины на полу от мебели, тёмные пятна на обоях, где раньше висели фотографии. Лиля прошлась по комнатам последний раз, заглянула в ванную. Пять лет они здесь прожили. Пять лет — и вот теперь всё в коробках, в пакетах, готово к отъезду.
Дом свекрови встретил их запахом свежей краски и хлорки. Клавдия Викторовна стояла на крыльце, скрестив руки на груди. На ней был серый халат и тапочки с меховой опушкой.
— Приехали, значит, — сказала она вместо приветствия. — Ну заходите, чего на пороге стоите.
Кирюша первым вбежал в дом, с любопытством разглядывая незнакомые комнаты. Гена и дядя Вася начали разгружать вещи. Лиля осталась в прихожей, не зная, куда деваться.
— Вытирайте ноги, — бросила Клавдия Викторовна. — Полы только вчера мыла.
Лиля молча кивнула.
Комнату им выделили на втором этаже — небольшую, метров пятнадцать, с двуспальной кроватью и старым шкафом. Для Кирюши постелили раскладушку у окна.
— Это временно, — сказала свекровь, оглядывая их скудный скарб. — Так что не расставляйтесь с коробками. Авось скоро и уедете.
Первые дни прошли тихо. Лиля старалась как можно меньше попадаться на глаза, готовила завтрак рано утром, пока свекровь спала, убирала за собой так, чтобы не оставить ни крошки. Гена уходил на работу в семь, возвращался в восемь вечера. Кирюша ходил в садик, который, к счастью, оказался неподалёку — всего три остановки на автобусе.
Но уже к концу первой недели стало ясно: мир в этом доме — понятие временное.
Всё началось с мелочей. Клавдия Викторовна придиралась к тому, как Лиля моет посуду.
— Ты что, моющее средство экономишь? — спросила она однажды утром, разглядывая тарелку. — Вот, смотри, тут жир остался.
Лиля взяла тарелку, повертела. Никакого жира не было.
— Извините, сейчас перемою.
— Перемывать нечего. Просто в следующий раз делай нормально.
Потом начались замечания по поводу того, как Лиля развешивает бельё. Полотенца надо было вешать строго в определённом порядке: сначала большие, потом маленькие. Носки — парами. Кирюшины футболки — отдельно от взрослых вещей.
— У меня тут не общага, — бросила Клавдия Викторовна, когда Лиля попыталась повесить сразу всё вместе. — Порядок должен быть во всём.
Лиля молчала. Переделывала. Старалась запомнить все правила.
Однажды вечером, когда Гена ещё не вернулся, Клавдия Викторовна вошла на кухню, где Лиля готовила ужин. Села за стол, облокотилась на столешницу.
— Слушай, Лиля, — начала она негромко, но с нажимом. — Я понимаю, что вам сейчас тяжело. Но я не обязана вас содержать. Коммуналку, между прочим, плачу я. Вода, свет, газ — всё это деньги.
Лиля обернулась, вытерла руки о полотенце.
— Мы готовы платить.
— Вот и хорошо. Я посчитаю, сколько выходит на троих. Сынок небось не предупредил, да? Ну ничего, я сама ему скажу.
Свекровь встала, поправила халат.
— И ещё. Холодильник — общий. Но продукты свои держите на нижней полке. Мои не трогайте. А то у меня молоко пропало позавчера. Я, конечно, не говорю, что это вы… Но всякое бывает.
Лиля почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Молоко. Она действительно взяла полстакана для Кирюши, когда своё закончилось. Хотела потом купить, но забыла.
— Извините, — тихо сказала она. — Я случайно. Куплю завтра.
— Ну вот видишь, — Клавдия Викторовна усмехнулась. — А я не говорю. Просто чтобы понимали: здесь мой дом. Мои правила.
Она вышла, а Лиля осталась стоять у плиты, глядя на кипящую кастрюлю. Слёзы подступали к горлу, но она их сглотнула. Не время. Не сейчас.
Гена вернулся поздно, голодный и измотанный. Сел за стол, молча ел гречку с котлетами. Лиля сидела напротив, наблюдая за ним.
— Твоя мама сказала, что мы должны платить за коммуналку, — наконец произнесла она.
Гена кивнул, не поднимая глаз.
— Нормально. Мы же пользуемся.
— И ещё она сказала, чтобы мы не трогали её продукты.
Он поднял взгляд.
— Лиль, ну потерпи. Это ненадолго. Месяц, ну два. Управляющая компания обещала, что к весне закончат.
— К весне, — повторила Лиля. — Это ещё три месяца минимум.
— Ну и что? Перебьёмся. Главное — не ввязывайся в споры. Мать характерная, это да. Но она нас приютила.
Лиля ничего не ответила. Она просто встала и начала убирать со стола.
Дни текли медленно, вязко. Клавдия Викторовна словно выискивала поводы для придирок. То Кирюша слишком громко играл, то Лиля не туда поставила сковородку, то дверь хлопнула не так. Каждый вечер — новый повод для замечания.
— Вы тут как в гостинице живёте, — бросила она однажды за ужином. — Я за вами убирай, готовь… А вы даже спасибо не скажете.
Лиля сжала губы. Гена молчал, уткнувшись в телефон.
— Спасибо, Клавдия Викторовна, — тихо произнесла Лиля.
— Не за что, — сухо ответила свекровь.
А потом случилось то, что перевернуло всё.
Однажды вечером, когда Гена задерживался на работе, Лиля решила приготовить что-то особенное. Не для свекрови — для себя, для Кирюши. Просто чтобы почувствовать себя дома хоть ненадолго. Она достала из холодильника курицу, овощи, начала чистить картошку.
Клавдия Викторовна появилась на кухне внезапно, словно материализовалась из воздуха.
— Что это ты делаешь? — голос был холодным.
— Ужин готовлю, — Лиля даже не обернулась.
— Курицу взяла?
— Да. Я её вчера купила, в пакете на нижней полке лежала.
Свекровь подошла ближе, открыла холодильник, заглянула внутрь.
— Моя курица. Я её позавчера купила. Твоя — вон та, в синем пакете.
Лиля обернулась. Пакеты были абсолютно одинаковые.
— Клавдия Викторовна, они же одинаковые. Я не знала…
— Не знала, — передразнила та. — А надо знать! Это мой дом, мои продукты! Я что, должна всё помечать, как в детском саду?
— Я куплю другую курицу, — Лиля старалась сохранять спокойствие. — Завтра же.
— Завтра! А сегодня я что буду есть? Воздух?
Кирюша выглянул из комнаты, испуганно глядя на бабушку. Лиля жестом показала ему: иди назад, закройся.
— Я могу сбегать сейчас в магазин, — предложила она. — Там круглосуточный, на автобусной остановке.
— А я должна ждать? Мне шестьдесят три года, между прочим! У меня давление! Мне нельзя голодать!
Лиля положила нож на стол, вытерла руки.
— Хорошо. Я сейчас схожу.
— Стой.
Клавдия Викторовна подошла вплотную. Лиля почувствовала запах дешёвых духов и мятных леденцов.
— Ты думаешь, я не вижу? Ты думаешь, я слепая? Вы тут обосновались, как… как захватчики какие-то! Мой сын работает, а ты целыми днями дома сидишь, по углам шастаешь!
— Я не сижу дома, — возразила Лиля тихо, но твёрдо. — Я в поликлинику с Кирюшей ездила, в магазин, убирала…
— Убирала! — фыркнула свекровь. — Ты посмотри на эту кухню! Раковина грязная, крошки на столе, пол не мытый!
Лиля оглянулась. Кухня была чистой. Она сама мыла её сегодня утром.
— Клавдия Викторовна, давайте спокойно…
— Не учи меня, как мне разговаривать! В своём доме я говорю, что хочу и как хочу!
Входная дверь хлопнула. Гена. Лиля услышала, как он снимает ботинки в прихожей.
— Что тут происходит? — он появился на пороге кухни, уставший, с пакетом из «Магнита».
— А ты спроси у своей жены, что происходит! — Клавдия Викторовна развернулась к сыну. — Она мои продукты таскает! Курицу мою взяла, не спросив!
— Мам, ну подожди… — Гена поставил пакет на стол. — Какая разница, чья курица? Мы всё равно всё вместе едим.
— Как какая разница?! — свекровь повысила голос. — Это МОЙ дом! МОИ продукты! И вообще, я вам сказала сразу: я вас пускаю временно! Вре-мен-но!
Лиля молча взяла куртку с вешалки.
— Ты куда? — спросил Гена.
— В магазин. Куплю курицу.
— Лиль, не надо…
— Надо.
Она вышла на улицу. Было темно, холодно. Снег скрипел под ногами. Автобусная остановка — десять минут пешком. Лиля шла быстро, не оборачиваясь. Внутри всё дрожало — от обиды, от усталости, от безысходности.
В магазине она взяла курицу, самую дорогую, охлаждённую. Заодно купила молоко, хлеб, детский творожок для Кирюши. Пока стояла в очереди на кассу, позвонила тётя Лена, старшая сестра Гены.
— Лиль, привет! Как дела? Как житьё-бытьё у свекрови?
— Нормально, — соврала Лиля. — Живём помаленьку.
— Слушай, а правда, что мать уже накрутила скандал из-за какого-то молока? Света, соседка, мне звонила, говорит, слышала, как она орала.
Лиля закрыла глаза. Соседка Света. Конечно. Стены в частных домах тонкие, слышно всё.
— Тётя Лен, всё нормально. Просто притирка идёт.
— Притирка… Лиль, ты там держись, ладно? Если что — звони мне. Я с матерью поговорю, если надо.
— Спасибо. Но не надо. Мы справимся.
Когда Лиля вернулась, дома было тихо. Слишком тихо. Клавдия Викторовна сидела в своей комнате, дверь была закрыта. Гена лежал на кровати, уткнувшись в телефон. Кирюша спал на раскладушке, обнимая плюшевого медведя.
— Поговорил с ней? — спросила Лиля, развешивая куртку.
— Пытался. Она сказала, что если нам тут не нравится, можем съезжать хоть завтра.
— И что ты ответил?
Гена помолчал.
— Сказал, что потерпим. Что нам деваться некуда.
Лиля села на край кровати, опустив голову. Вот оно. «Нам деваться некуда». Четыре слова, которые заперли её в этом доме, как в клетке.
— Генка, я не могу так дальше, — тихо сказала она. — Она ко всему придирается. Каждый день. Я чувствую себя… чужой. В собственной жизни.
— Лиль, ну потерпи ещё немного. Я позвонил в управляющую компанию. Говорят, к марту точно закончат. Ну максимум к апрелю.
— Это ещё два месяца!
— Ну и что делать? Съём квартиры — это наши последние деньги. У нас ещё Кирюше на секцию платить надо, тебе на курсы…
— Какие курсы, Гена? Я уже три недели как забыла про них! Мне некогда! Я тут как прислуга!
— Не ори, — шикнул он. — Мать услышит.
— Пусть слышит!
— Лиля, прекрати.
Она встала, прошлась по комнате. Руки тряслись. Всё внутри кипело.
— Знаешь что? Я позвоню тёте Лене. Попрошу пожить у неё хоть неделю. С Кирюшей. Отдохну немного.
— Куда ты поедешь? Она на другом конце города живёт! Кирюше в садик ездить полтора часа!
— Ну и что?!
— Лиля, успокойся!
Но она не могла успокоиться. Всё накопившееся за эти недели вырывалось наружу — обиды, усталость, унижение.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Клавдия Викторовна, в ночной рубашке, с взъерошенными волосами.
— Что за крики? — голос был ледяным. — Ребёнок спит!
— Простите, мы сейчас…
— Закрой свой рот и не командуй! — резко оборвала её свекровь, и Лиля замерла. — Ты здесь живёшь на птичьих правах!
Она схватила со стола стакан — тот самый, из которого пила воду — и швырнула его об пол. Стекло разлетелось на мелкие осколки.
Кирюша проснулся и заплакал.
Лиля бросилась к сыну, обняла его, прижала к себе. Кирюша всхлипывал, уткнувшись ей в плечо. Гена встал с кровати, растерянно глядя то на мать, то на жену.
— Мам, ты что творишь? — голос его дрожал.
— Я творю?! — Клавдия Викторовна ткнула пальцем в сторону Лили. — Это она тут устраивает цирк! Орёт на весь дом! Мне Света уже третий раз звонит, спрашивает, всё ли в порядке!
— Всё, хватит, — Гена шагнул вперёд, загораживая жену. — Мам, мы завтра уедем. Снимем квартиру. Как-нибудь.
Клавдия Викторовна скрестила руки на груди.
— Вот и правильно. Нечего тут квартировать. Я вас пустила из жалости, а вы…
— Из жалости? — Лиля подняла голову, глаза её горели. — Из жалости?! Мы твои родные люди! Твой сын! Твой внук!
— Не ори на меня!
— Я не ору! Я говорю правду! Ты три недели издеваешься над нами! Придираешься к каждой мелочи! Считаешь каждую ложку сахара!
Свекровь шагнула вперёд, но Гена перехватил её за руку.
— Мама, стой. Лиля права. Ты перегнула палку.
— Как ты смеешь?!
— Я смею, потому что это моя семья! — крикнул он, и Лиля впервые за три недели увидела его по-настоящему злым. — Моя жена, мой сын! И если тебе не нравится, как мы живём, то извини, но мы правда уедем!
Клавдия Викторовна побледнела. Постояла молча, потом развернулась и ушла к себе, громко хлопнув дверью.
Утром они собрали вещи. Гена нашёл однушку на окраине, дорогую, тесную, но свою. Хозяйка согласилась сдать на три месяца. Дядя Вася снова помог с переездом, молча таская коробки и покачивая головой.
— Характер у неё, — только и сказал он. — Всегда такая была. Ещё когда Генкин отец живой был, она его доставала. Он терпел, терпел, а потом раньше времени того… инфаркт.
Клавдия Викторовна не вышла проводить. Сидела в своей комнате, демонстративно хлопая дверцами шкафа.
Когда Газель отъехала от дома, Лиля выдохнула. Впервые за долгое время — по-настоящему выдохнула.
— Всё. Свободны, — сказал Гена, сжав её руку.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Лиля обустраивала новую квартиру, Кирюша привыкал к более долгой дороге до садика. Гена работал сутками, чтобы покрыть расходы на съём. Но было легко. Как будто гора свалилась с плеч.
А потом позвонила тётя Лена.
— Лиль, ты слышала? — голос её был встревоженным.
— Что?
— Мать в больнице. Давление подскочило. Света нашла её утром, без сознания на полу. Увезли на скорой.
Лиля замерла. Гена схватил трубку.
— Тётя Лен, что с ней?
— Врачи говорят, гипертонический криз. Еле откачали. Сейчас в реанимации лежит. Геннадий, приезжай.
Они поехали в больницу вдвоём, оставив Кирюшу с соседкой. Клавдия Викторовна лежала бледная, с капельницей в руке, старая и вдруг совсем беспомощная.
— Мам, — Гена сел рядом с кроватью.
Она открыла глаза, посмотрела на него, потом на Лилю. Губы дрогнули.
— Простите, — прошептала она. — Я… я не хотела так.
Лиля молчала. Гена сжал материнскую руку.
— Врач сказал, нельзя тебе одной жить. Стресс, нервы… Мам, поедешь к нам?
— Я не могу… у вас там тесно…
— Поедешь, — твёрдо сказал он. — Кое-как устроимся.
На следующий день тётя Лена приехала в больницу с сумкой и строгим лицом.
— Клава, я всё Свете выспросила, — начала она без предисловий. — Она рассказала, как ты с ребятами обращалась. Придиралась, скандалила, стаканы швыряла.
Клавдия Викторовна отвернулась к стене.
— Вот и получила по заслугам, — жёстко продолжила тётя Лена. — Осталась одна. В больнице. А могла бы с семьёй жить, внука растить.
— Лен, хватит, — попросил Гена.
— Нет, пусть услышит. Клава, ты всю жизнь всех от себя отталкиваешь. Мужа затерроризировала, он от тебя сбежал в гараж, там и помер. Сына воспитывала в ежовых рукавицах. Невестку третью неделю шпыняла. За что? За то, что они к тебе приехали? За то, что помощь попросили?
Свекровь молчала. Слёзы текли по её морщинистым щекам.
— Мне одиноко, — тихо сказала она. — Мне так одиноко всё время. А когда они приехали… я испугалась. Что они потом уедут. И я снова останусь одна.
Лиля подошла ближе, присела на край кровати.
— Клавдия Викторовна, вы не останетесь одна. Если перестанете воевать с нами.
Старая женщина посмотрела на неё сквозь слёзы.
— Ты… простишь?
— Прощу. Если больше никаких стаканов.
Впервые за всё время Клавдия Викторовна улыбнулась. Слабо, виновато, но улыбнулась.
Через неделю её выписали. Гена забрал её к себе — в тесную однушку, где они ютились впятером. Спали на матрасах, готовили по очереди, делили одну ванную. Но было тихо. Мирно.
Клавдия Викторовна осторожно помогала с Кирюшей, молча мыла посуду, не придираясь. Однажды вечером она тихо сказала Лиле:
— Спасибо, что не бросили.
— Вы же семья, — ответила Лиля.
К апрелю квартиру отремонтировали. Они вернулись в свой дом — обновлённый, свежий, родной. Клавдия Викторовна уехала к себе, но теперь звонила каждый день. Спрашивала, как дела, что Кирюша, нужна ли помощь.
А в мае они впервые поехали к ней в гости — уже не вынужденно, а просто так. Попить чаю, посидеть в саду. И когда Кирюша побежал к качелям, Клавдия Викторовна тихо сказала:
— Я поняла. Поняла, что натворила. Жизнь вернула мне всё сполна. Хорошо, что вы меня не бросили. Хорошо, что дали второй шанс.
Лиля кивнула, глядя на сына.
— Все заслуживают второй шанс, — сказала она. — Все.