— Забудь про эту чёртову ипотеку! — Дмитрий швырнул документы на стол так, что конверты разлетелись веером. — Двадцать лет выплачивать банку? Ты в своём уме?
Лена молча подняла бумаги с пола. Расчёты по кредиту, планировки трёшек в новостройке на окраине, распечатки с сайтов банков — всё, над чем она корпела последние три месяца. Дети спали в соседней комнате, их кроватки стояли впритык к шкафу, а между ними едва протиснуться можно было.
— Дима, ну посмотри сам, — она попыталась говорить тихо, чтобы не разбудить Сашу с Катей. — Мы здесь как в коробке. Детям расти нужно, место для уроков, для игр...
— Не зли меня, понятно? — он обернулся, и в его взгляде было что-то странное. Не просто раздражение. Страх? — У мамы дом большой, все поместимся и никаких квартир не надо!
Лена почувствовала, как внутри всё похолодело. Свекровь. Алла Петровна с её ледяными взглядами и едкими замечаниями про «молодых, которые не умеют экономить». С её манерой проверять холодильник и морщиться, если там «неправильный» сыр или «слишком дешёвая» колбаса.
— Дима, ты серьёзно сейчас? Жить с твоей мамой? Мы же обсуждали...
— Ничего мы не обсуждали! — он повысил голос, потом спохватился, продолжил тише: — Она одна в этом доме. Ей помощь нужна. И нам — выход. Всем хорошо.
Лена смотрела на мужа и не узнавала его. Обычно он был мягким, податливым даже. А сейчас стоял с каким-то упрямым, почти детским упорством. И руки тряслись слегка, когда он закуривал у окна, хотя бросил полгода назад.
Через две недели они паковали вещи. Дмитрий работал как заведённый: коробки, скотч, маркер. Надписывал быстро, не глядя. Лена молчала. Что толку спорить, если он уже созвонился с матерью, договорился о переезде? Дети радовались — им обещали большие комнаты, сад, качели.
Дом находился в Подмосковье, в сорока минутах езды от города. Коттеджный посёлок с охраной, высокие заборы, ухоженные газоны. Трёхэтажный особняк из светлого кирпича стоял в глубине участка, окна отражали мартовское солнце.
— Вот и приехали, — Дмитрий заглушил двигатель, но из машины не спешил выходить.
Алла Петровна вышла на крыльцо в бежевом кашемировом кардигане, причёсанная, с безупречным макияжем. Шестьдесят пять, но выглядела на пятьдесят: спина прямая, взгляд острый. Она улыбнулась детям, кивнула Лене и обняла сына.
— Димочка, наконец-то. Заходите, заходите. Чай готов.
Внутри пахло лавандой и чем-то ещё — старым деревом, дорогим текстилем. Мебель тяжёлая, добротная, везде зеркала в золочёных рамах. Лена огляделась: гостиная переходила в столовую, оттуда лестница на второй этаж, дальше — длинный коридор, уходящий в западное крыло.
— Детям комнаты наверху, — свекровь повела их к лестнице. — Две рядом, светлые. Вам с Дмитрием — третий этаж, мансарда. Там уютно.
Катя и Саша носились по дому с восторгом. Лена поднялась в мансарду: действительно просторно, скошенный потолок, большая кровать, встроенные шкафы. Но окно выходило на глухую стену соседского дома, свет попадал только утром.
— Устраивайтесь, — Алла Петровна стояла в дверях. — Ужин в семь. Я готовлю.
Первую неделю Лена пыталась освоиться. Возила детей в школу и садик, возвращалась, пыталась помогать по хозяйству. Но свекровь пресекала любые попытки вмешаться.
— Лена, я сама. У меня свой порядок.
— Я просто подумала...
— Не надо думать. Отдыхай.
Дмитрий пропадал на работе дольше обычного. Возвращался поздно, ужинал молча, уходил к себе. Лена несколько раз пыталась заговорить о деньгах — они всё-таки откладывали на квартиру, может, хотя бы часть вернуть? Но он отмахивался.
— Потом. Разберёмся.
Ночами Лена слышала шаги. Не скрип паркета — чёткие, тяжёлые шаги где-то внизу. Будила Дмитрия, он просыпался, слушал, морщился.
— Мама ходит. У неё бессонница.
Но Алла Петровна спала на первом этаже, в дальней комнате. А звуки доносились из запертого западного крыла, куда свекровь никого не пускала.
— Там старые вещи, — объясняла она, когда Лена однажды спросила. — Захламлено. Разберу как-нибудь.
Однажды Катя прибежала с прогулки взволнованная.
— Мам, а у папы есть брат?
— Что? Нет, Катя. Папа один у бабушки.
— А я видела дядю в саду. Он на папу похож. Стоял у окна и смотрел.
Лена почувствовала мурашки. Спустилась к Алле Петровне, которая в гостиной раскладывала пасьянс.
— Алла Петровна, Катя говорит, видела кого-то в саду. У окна западного крыла.
Свекровь не подняла головы.
— Показалось. Там никого нет.
— Может, охрана проверит?
— Не нужно. Всё в порядке.
Разговор был окончен.
Лена начала замечать больше странностей. Алла Петровна каждый вечер исчезала на час-полтора, запиралась в западном крыле. Выходила с подносом — пустые тарелки, стаканы. Говорила, что убирает. Но зачем убирать там, где никто не живёт?
Дмитрий становился всё более отстранённым. Будто его что-то грызло изнутри, но он не говорил. Лена попыталась обнять его однажды вечером — он отстранился.
— Устал. Давай спать.
Она лежала рядом и думала, что теряет мужа. Не другой женщине — этому дому. Его матери. Чему-то, что он скрывал.
В субботу Алла Петровна уехала в город — сказала, к врачу на обследование. Дмитрий работал, дети смотрели мультики. Лена решилась. Спустилась к запертой двери в западное крыло, достала шпильку — в детстве открывала так дверь в кладовку у бабушки. Старый замок поддался неожиданно легко.
За дверью — обычный коридор. Три двери по правой стороне, одна в конце. Лена шла медленно, сердце колотилось. Первая комната: склад старой мебели. Вторая: книжные шкафы, всё в пыли. Третья...
Третья была жилой.
Кровать, застеленная чистым бельём. Тумбочка с лекарствами. Стол у окна, на нём — альбомы, карандаши. И мужчина. Сидел спиной к двери, рисовал что-то.
— Простите... — Лена еле выдавила из себя.
Мужчина обернулся. Лена ахнула. Лицо Дмитрия. Те же черты, тот же разрез глаз. Только волосы длиннее, и взгляд — рассеянный, невидящий.
— Вы кто? — спросил он тихо.
— Я... Лена. Жена Димы.
— Димы, — он повторил и улыбнулся. — Мой брат. Он приехал?
— Он... вы его брат?
— Михаил. Мы близнецы. Но я тут живу. Всегда тут.
Лена не могла оторвать взгляд. Близнец. Дмитрий никогда не говорил о брате. Ни разу за семь лет.
— Что случилось? Почему вы здесь?
Михаил нахмурился, словно пытался вспомнить.
— Голова. Плохо с головой. Мама сказала, мне нельзя к людям. Говорит, я опасный. Но я не опасный, — он посмотрел на неё с детской обидой. — Просто иногда забываю.
— Теперь ты понимаешь?
Лена обернулась. В дверях стояла Алла Петровна. Без сумочки, без пальто. Она не уезжала.
— Алла Петровна, что это значит?
— Это значит, что я не могу впускать посторонних в свой дом. Ты увидела то, что не должна была видеть.
— Посторонних? Я ваша невестка!
— Ты чужая, — свекровь шагнула в комнату, прикрыла дверь. — Миша болен. После аварии. Ему нужен особый уход.
— Какая авария? Дима ничего не говорил!
— Дима многого не говорит. Потому что винит себя. Они катались на картинге, Диме было двенадцать. Он не справился с управлением, Миша получил черепно-мозговую травму. Врачи сказали — он не восстановится полностью. Ему нужна изоляция, покой, наблюдение.
Михаил слушал, кивал.
— Дима плакал. Я его простил.
— Почему он не сказал мне?
Алла Петровна подошла ближе, голос стал тише, жёстче.
— Потому что я не хотела, чтобы знали. Это моя семья, мои сыновья, моя ответственность. Дима живёт с этим грузом. И он должен помогать мне. Понимаешь? Должен.
Лена вышла из комнаты, ноги тряслись. Она поднялась к себе, закрылась, пыталась успокоиться. Весь мир перевернулся. Муж скрывал родного брата. Мать манипулировала виной. А она привела сюда своих детей.
Вечером Дмитрий вернулся. Лена дождалась, пока дети заснут, и спустилась к нему в гостиную.
— Нам нужно поговорить.
Он поднял глаза, увидел её лицо и понял.
— Ты нашла его.
— Да. Нашла. Почему ты молчал? Семь лет, Дима!
Он опустился на диван, закрыл лицо руками.
— Потому что стыдно. Потому что это моя вина. Я убил его будущее.
— Ему было двенадцать! Ты ребёнком был!
— Я был за рулём. Я разогнался. Я не смог затормозить на повороте.
Лена села рядом, взяла его за руки.
— И что? Твоя мать всю жизнь напоминает тебе об этом?
— Она не напоминает. Она... просто говорит, что Миша — моя ответственность. Что я должен заботиться о семье, потому что не смог позаботиться о брате.
— Дима, это называется манипуляция.
— Нет! — он выдернул руки. — Ты не понимаешь. Он мог бы жить нормально. У него были планы, мечты. Мама хотела отдать его в хорошую школу, музыкальную. Он играл на скрипке. А теперь он даже не помнит, что ел на завтрак.
Лена видела, как муж ломается. Как всё, что он копил годами, выходит наружу.
— Поэтому мы здесь? Чтобы помогать ей ухаживать за ним?
Он кивнул.
— Она стареет. Не справляется. Говорит, нужна помощь. Сиделки дорогие, а я... я должен.
— Ты не должен, Дима! Ты не виноват!
— Виноват, — он встал, отошёл к окну. — И я справлюсь. Мы справимся. Живём же нормально. Дом большой, всем хватает места.
Лена поняла, что разговор бесполезен. Он не слышит её. Слышит только голос матери, который годами вбивал в него чувство вины.
Следующие дни она наблюдала. Алла Петровна действительно часами проводила с Михаилом. Кормила его, разговаривала, давала лекарства. Но делала это как надсмотрщик, а не как мать. Холодно, механически.
Лена начала ходить к Михаилу сама. Когда свекровь уезжала в магазин или в поликлинику. Он был рад компании. Показывал рисунки — в основном пейзажи, дом, сад. Рассказывал обрывками то, что помнил.
— Дима был смелый. Я боялся высоты, а он залезал на крышу сарая.
— А мама какой была?
Михаил замолчал, нахмурился.
— Строгой. Она всегда знала, что правильно. Говорила, мне нужно стараться больше. Дима у неё получался лучше. Я медленнее был. В школе оценки хуже. Мама сердилась.
— Она тебя любила?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Она Диму больше любила, наверное. Он слушался.
Лена чувствовала, как внутри растёт что-то тяжёлое. Картина складывалась мрачная. Мать, которая делила сыновей на удобного и неудобного. Авария, которая избавила её от менее покорного ребёнка. И годы манипуляций оставшимся.
Однажды, когда Лена пришла к Михаилу, он был особенно ясным.
— Дневник хочешь посмотреть? — спросил он.
— Дневник?
— Я пишу. Когда помню хорошо. Мама не знает, я прячу.
Он достал из-под матраса тонкую тетрадь. Лена открыла наугад.
«15 марта 2018. Сегодня вспомнил тот день. Мама сказала, пусть Дима порулит. Я боялся, но она настаивала. Картинг быстрый, Дима маленький ещё. Я говорил, может, не надо? Мама сказала: "Не будь тряпкой. Пусть учится". Потом поворот. Дима кричал, тормоза не работали. Мама стояла и смотрела. Почему не побежала? Почему просто смотрела?»
Лена перевернула страницу, руки дрожали.
«22 июня 2019. Ясный день. Вспомнил, как мама проверяла картинг утром. Что-то крутила у педали. Я не понял тогда, но теперь думаю — она знала. Она хотела, чтобы случилось?»
Дальше записи обрывались, становились хаотичными. Но суть была ясна: Михаил подозревал, что авария не была случайной.
— Можно мне это взять? — спросила Лена.
— Бери. Только маме не показывай.
Вечером, когда Алла Петровна легла спать, Лена позвала Дмитрия в их комнату. Положила перед ним дневник.
— Прочитай.
Он читал долго. Лена видела, как меняется его лицо. Недоверие, потом шок, потом что-то страшное — осознание.
— Это бред, — выдохнул он. — Он больной, он придумывает.
— Дима, подумай. Ему было двенадцать. Тормоза отказали на новом картинге. Твоя мать инженер по образованию, она разбирается в технике.
— Ты хочешь сказать, что моя мать специально...
— Я хочу сказать, что она манипулирует тобой двадцать лет. Что она сделала из Миши изгоя, из тебя — виноватого. И что нам нужно отсюда уезжать.
Дмитрий встал, прошёлся по комнате. Лена видела, как он борется сам с собой. Всё, во что он верил, рушилось.
— Если это правда... — начал он тихо.
— То что?
— То я жил всю жизнь в её клетке. Я выбирал институт, который она одобрила. Работу, на которую она согласилась. Тебя я привёл знакомиться, и она две недели меня пилила, что ты не подходишь. Я чуть не разорвал с тобой тогда.
— Почему не разорвал?
— Потому что ты единственная, кто видел меня. Не Димочку, не хорошего мальчика, не виноватого брата. Просто меня.
Лена обняла его, и он наконец расплакался. Долго, тяжело. Годы вины, страха, подчинения выходили наружу.
Утром они спустились к Алле Петровне. Та сидела на кухне с чаем, безмятежная.
— Доброе утро. Завтракать будете?
— Мама, нам нужно поговорить, — Дмитрий положил дневник на стол.
Алла Петровна взглянула на тетрадь, и что-то дрогнуло в её лице.
— Откуда это?
— От Миши. Он писал. Годами.
Она взяла дневник, пролистала. Потом положила обратно, выпрямилась.
— И что ты хочешь услышать? Что я плохая мать?
— Я хочу услышать правду.
— Правда? — она усмехнулась. — Хорошо. Правда в том, что Михаил был слабым. Он не справлялся с учёбой, плакал от любой неудачи, боялся соревноваться. Я понимала — из него не выйдет ничего путного. А ты был другим. Ты мог добиться успеха. Мог обеспечить семью, продолжить род достойно.
— Ты подстроила аварию, — Дмитрий сказал это как приговор.
— Я создала условия, — Алла Петровна не отрицала. Не оправдывалась. — Тормоза легко отрегулировать. Ты был легковесным, азартным. Я знала, что ты разгонишься. И знала, что Миша пострадает, а не ты. Ты умнее, быстрее. Ты выжил.
Лена почувствовала, как мир перестал существовать. Эта женщина спокойно призналась, что обрекла родного сына на неполноценную жизнь. Ради контроля над другим.
— И все эти годы ты давила на меня виной.
— Я формировала тебя, — поправила она. — Ты стал тем, кем должен был стать. Надёжным, ответственным. Ты заботишься о семье. О брате. Обо мне. Разве это плохо?
— Это чудовищно, — Лена не выдержала. — Вы изуродовали обе их жизни.
Алла Петровна повернулась к ней.
— Ты не понимаешь. Мир жесток. Слабые не выживают. Я дала Дмитрию шанс стать сильным.
— Мама, мы уходим, — Дмитрий встал. — И Мишу мы забираем. Найдём клинику, где ему будет лучше.
— Ты не можешь.
— Могу. Я его брат и опекун по закону. Проверь документы.
Алла Петровна побледнела. Впервые Лена увидела, как её уверенность дала трещину.
Неделя ушла на оформление бумаг. Дмитрий связался с частной клиникой за городом — хорошие отзывы, реабилитационные программы, человеческое отношение. Михаил ехал туда спокойно, без истерик. Он доверял брату.
Алла Петровна заперлась в своей комнате. Не выходила, не ела. Лена пыталась достучаться — безрезультатно.
— Она сама выбрала свой путь, — сказал Дмитрий. — Пусть живёт с этим.
Они собрали вещи, посадили детей в машину. Катя и Саша радовались — папа пообещал, что они снова будут искать свою квартиру. Маленькую, но свою.
Когда они выезжали из ворот, Лена обернулась. В окне первого этажа стояла Алла Петровна. Смотрела вслед. Лицо каменное, без эмоций. Победитель, потерявший своё королевство.
Трёшку нашли через месяц. Не в новостройке, в обычном панельном доме. Тесная, но светлая. С балконом, где Дмитрий поставил ящики с рассадой — решил выращивать помидоры.
Дети бегали по комнатам, радовались своему пространству. Лена стояла на кухне, смотрела в окно. Напротив — детская площадка, магазин, обычный двор. Никаких особняков, никаких тайн.
Дмитрий обнял её сзади.
— Жалеешь?
— О чём?
— Что не осталась. Там всё-таки комфортнее было.
Лена повернулась к нему, улыбнулась.
— Знаешь, что я жалею? Что не заставила тебя рассказать раньше. Мы столько времени потеряли.
— Зато теперь впереди вся жизнь.
Они стояли так, обнявшись, а за окном начинался обычный майский вечер. Где-то орал ребёнок, где-то лаяла собака, кто-то ругался из-за парковки. Обычная, шумная, чужая, но такая живая жизнь.
Их жизнь.
Свободная.