Врач должна была спасать — но сама оказалась в ловушке, приехав по ночному вызову, она не поверила своим глазам, перед ней стоял её муж, который уехал в командировку... История предательства, которое началось с вызова на дом к ребёнку. Она видела сотни смертей, но этот вызов убил её саму
Иск, как гром среди ясного неба, упал в жизнь Максима, а эхом отозвался в жизни Насти. Он не заставил себя ждать: его адвокат, чопорный мужчина с ледяным взглядом, прислал встречное ходатайство. Максим требовал совместной опеки. А в качестве главного аргумента выдвигал «ненормированный, вредный для психики ребёнка график работы матери, связанный с постоянным стрессом и ночными дежурствами». К ходатайству прилагалась справка о его доходе (в разы превышающем Настин даже в лучшие времена) и характеристика с работы, где он превозносился как «ответственный, стабильный и высокоморальный сотрудник». Высокоморальный. Это слово Настя перечитывала несколько раз, пока внутри не закипала ярость, такая острая, что хотелось разорвать бумагу в клочья.
Но она не рвала. Она положила документ в папку к остальным и отнесла Галине Сергеевне. Та, просмотрев, хмыкнула.
— Предсказуемо. Бьёт по самому уязвимому. Нужно срочно менять работу. Или график. Что решили?
— Перехожу в дневной стационар при поликлинике №4, — отчеканила Настя. — Врач-терапевт. Оформление уже в процессе.
— Отлично. Это весомый аргумент. Но будьте готовы, что его адвокат будет копать в сторону вашего психоэмоционального состояния. Вы записались к психологу?
— Да. Первый приём завтра.
— И для дочери тоже. Это важно.
Жизнь превратилась в бесконечный список дел. Переход на новую работу (начальство на «Скорой» отпустило с сожалением, но с пониманием — «возвращайся, если что»). Поиск детского психолога для Сони. Посещение своего. Юридические консультации. И постоянное, изматывающее чувство, что ты стоишь на минном поле, и каждый шаг должен быть выверен.
Переезд с мамой на съёмную квартиру был логичным, но болезненным шагом. Свою, общую с Максимом, квартиру пришлось выставить на продажу — делить ипотеку и быт было невозможно. Деньги от продажи, после выплаты кредита, должны были поделить. Но процесс тянулся, а жить где-то было нужно. Аренда съедала львиную долю её новой, более скромной зарплаты. Денег стало не хватать. Привычные продукты из «ВкусВилла» сменились на акционные товары из обычного супермаркета. Новую зимнюю куртку для Сони пришлось покупать на распродаже, а свою старую Настя просто достала из глубины шкафа. Отслеживание трат, отказ от всего лишнего — эта новая реальность угнетала не меньше, чем предательство.
Соня чувствовала напряжение. Она стала замкнутой, чаще плакала по пустякам, просыпалась по ночам.
— Мама, а папа нас больше не любит? — спросила она как-то вечером, рисуя каляки-маляки.
— Папа любит тебя, солнышко, — отвечала Настя, выбирая слова, как сапёр мину. — Но у взрослых бывают сложности. Они иногда не могут жить вместе. Но папа всегда будет твоим папой.
— А почему он не приходит? Я по нему скучаю.
— Он придёт. Скоро. Ты с ним увидишься. Но сейчас… сейчас он очень занят.
— Он занят с той тётей? — вдруг спросила Соня, не поднимая глаз от рисунка.
Настя замерла. Кровь отхлынула от лица.
— С какой тётей, доченька?
— Красивой. С которой мы пили сок у папы на работе. Она давала мне конфетку. И говорила, чтобы я маме не говорила, это наша тайна с папой.
Мир снова закачался. Так он всё-таки водил Соню к Лике. И научил врать. Настя села на пол рядом с дочкой, стараясь дышать ровно.
— Сонечка, слушай маму. Взрослые не должны просить детей хранить секреты от родителей. Это неправильно. И маме всегда, всегда нужно говорить правду. Даже если папа просил не говорить. Хорошо?
Соня кивнула, её нижняя губа задрожала.
— Я плохая? Я не сказала…
— Нет, ты не плохая! — Настя обняла её крепко. — Ты самая лучшая, самая честная девочка. Просто папа поступил неправильно. Но это не твоя вина. Никогда не твоя. Запомнила?
— Запомнила, — прошептала Соня, прижимаясь к ней.
Этот разговор стал последней каплей. Настя написала Максиму смс: «Встречи с Соней временно приостанавливаю до решения суда. Вы нарушили границы, вовлекая ребёнка в свои отношения и уча её лжи. Больше не пиши и не звони. Все вопросы — через адвокатов».
Ответ пришёл мгновенно, яростный: «Ты не имеешь права! Я подам в суд на немедленное определение порядка встреч! Ты манипулируешь ребёнком!»
Она не отвечала. Но внутри всё кричало от боли и гнева. Он не просто предал её. Он поставил под удар психику их дочери. Сделал её соучастницей своего обмана. Этого она простить не могла никогда.
Первая встреча с семейным психологом, Надеждой Викторовной, оказалась тяжёлой. Кабинет был уютным, но Настя чувствовала себя как на допросе.
— Расскажите, с чего всё началось? — мягко спросила психолог.
И Настя рассказала. Сначала сухо, потом, срываясь, со слезами. Про вызов, про квартиру, про Лику, про Алису, про годы лжи. Про слова Максима о её работе. Про страх потерять Соню. Про деньги. Про постоянное чувство, что она плохая мать, плохая жена, что недодала, недосмотрела, не уберегла.
— Вы берёте на себя слишком много ответственности за его выбор, — сказала Надежда Викторовна, когда Настя умолкла, вытирая слёзы. — Он взрослый мужчина. Он выбрал путь обмана. Вы не виноваты в этом. Ваша вина — лишь в том, что слишком долго верили в него. А это не преступление, а доверие. Которым он воспользовался.
— Но я была неидеальной…
— А кто идеален? Брак — это не про идеальность. Это про честность. Её не было с его стороны. И вы не обязаны были компенсировать это своей сверхзаботой. Сейчас ваша задача — не корить себя, а выстроить границы. Для себя и для дочери. Вы в процессе. Это больно. Но это путь к исцелению.
С психологом для Сони было проще. Та играла с девочкой, рисуя, а Настя наблюдала. Видела, как Соня рисует «папу, маму и Соню» — но папа стоит в сторонке, маленький и почему-то зелёный. Психолог потом объяснила: «Она чувствует его отдалённость, его „отличительность“. И злится на него, отсюда агрессивный цвет. Это нормально. Дайте ей возможность выражать эти чувства. Не заставляйте любить. Разрешите злиться».
«Разрешить злиться»… Настя поняла, что и себе этого не разрешала. Она разрешала себе только плакать и терпеть. А злость, ярость, желание мстить — всё это она загоняла глубоко внутрь, считая недостойным. И теперь эта непрожитая злость отравляла её изнутри.
Очередное заседание у мирового судьи по предварительным мерам было назначено через две недели. Настя пришла с мамой. Максим — со своим адвокатом. Увидев его, Настя почувствовала, как сжимается желудок. Он был в дорогом костюме, уверенный, с презрительной усмешкой в уголке губ. Он смотрел на неё, как на досадную помеху.
Судья, уставшая женщина средних лет, заслушала стороны. Адвокат Максима говорил гладко: о стабильности клиента, о его готовности обеспечить ребёнку лучшие условия, о вредном графике работы истицы, о её «эмоциональной нестабильности», которая может негативно влиять на дочь. Он даже упомянул «необоснованное ограничение в общении с отцом» как манипуляцию.
Галина Сергеевна парировала чётко: предоставила справку о новом месте работы Насти, заключение психолога о начале терапии для ребёнка, акцентировала внимание на доказанной систематической лжи отца, его двойной жизни, что ставит под сомнение его «высокие моральные качества». Она подала заявление о проведении судебно-психологической экспертизы для определения привязанности ребёнка.
Максим, когда судья дала ему слово, начал говорить не адвокату, а прямо Насте, с фальшивой, раненой интонацией:
— Я просто хочу видеть свою дочь! Я люблю её! Анастасия мстит мне, используя Соню как оружие! Она настраивает её против меня!
Настя сидела, сжав руки в кулаки под столом. Её трясло от бессильной ярости. Мама положила свою ладонь поверх её руки, сжимая её.
— Я прошу вас, ваша честь, не лишать ребёнка отца, — закончил Максим пафосно.
Судья, поколебавшись, вынесла промежуточное решение: до проведения экспертизы и основного суда, встречи отца с ребёнком разрешаются раз в две недели, на три часа, в присутствии бабушки (Валентины Петровны) в общественном месте (детский игровой центр). Никаких ночёвок, никаких выездов за город.
Это была не победа, но и не поражение. Тактика Максима — давить на жалость и представлять Настю истеричкой — сработала лишь отчасти. Но Настя вышла из зала суда опустошённой. Её адвокат успокаивала: «Это стандартная практика. Экспертиза будет на нашей стороне, я уверена. Главное — держаться».
Максим нагнал их в коридоре.
— Довольна? — бросил он Насте сквозь зубы. — Отвоевала себе право быть тюремщиком.
— Уйди, Максим, — устало сказала мама, заслоняя собой дочь.
— Я с тобой не разговариваю, — огрызнулся он. — Настя, это не конец. Я буду бороться до конца.
— Борись, — тихо ответила она, наконец поднимая на него глаза. В них не было ни злобы, ни страха. Только бесконечная усталость и какое-то новое, ледяное понимание. — Трать деньги на адвокатов, трать силы. А я буду просто жить. С дочерью. Без тебя. И с каждым днём твоя война будет для меня значить всё меньше. Потому что я уже отгоревала. По тебе. По нам. Осталась только Соня. И моя жизнь. В которой тебе нет места.
Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Он увидел, что его слова больше не ранят. Что она выскользнула из-под его влияния. Что он проигрывает не в суде, а в её душе. И это было для него страшнее любого решения судьи.
Он резко развернулся и ушёл.
Первая «свидание» под надзором состоялось в субботу. Настя не пошла. Отвезла Соню и маму к игровому центру и осталась ждать в машине. Видела, как Максим подошёл, с негостеприимным лицом кивнул тёще, натянуто улыбнулся Соне. Девочка сначала застеснялась, потом, увидев горку, оживилась и потянула его за руку. Настя отвернулась. Больно. Невыносимо больно видеть эту картинку, знать, что он не достоин, но не иметь права лишить дочь отца совсем.
Через три часа они вышли. Соня была возбуждённая, но не особенно радостная.
— Ну как? — осторожно спросила Настя в машине.
— Нормально, — пожала плечиками Соня. — Папа всё время спрашивал про тебя. Что ты делаешь, с кем видишься. И просил передать, что он очень скучает. И что бабушка плохая, что не пускает его к нам домой.
Валентина Петровна фыркнула с переднего сиденья.
— Да, всё время пытался выведать, как вы живёте, на что деньги. Я его послала… в смысле, вежливо отказалась отвечать.
Настя вздохнула. Он не унимался. Даже в эти три часа он вёл разведку. И пытался манипулировать через ребёнка.
Вечером, укладывая Соню, Настя спросила:
— А тебе было хорошо с папой?
Соня помолчала.
— Он не такой, как раньше. Он всё время смотрит в телефон. И гладит меня по голове как чужую собачку.
Эта детская, точная формулировка пронзила Настя новой болью. Он не мог быть просто отцом. Он играл роль отца на свидании. И ребёнок это чувствовал.
Ночь была долгой. Настя ворочалась, считая потраченные за месяц деньги, думая о суде, о Соне, о своей новой работе, где нужно было вникать в рутину хронических больных после авралов «скорой». Она чувствовала себя выжатым лимоном. И самым страшным было одиночество. Не физическое — мама была рядом. А то внутреннее, экзистенциальное. Она осталась одна с грузом проблем, с ребёнком на руках, с разрушенной верой. И некому было сказать: «Всё будет хорошо, я с тобой». Некому было взять на себя часть этой тяжести.
Она встала, прошла на кухню, налила воды. В окне отражалась её тень — измождённая женщина в старой футболке. «Кто я? — спросила она отражение. — Врач? Мать-одиночка? Жертва? Или… просто Настя, которая пока не знает, как жить дальше, но идёт, потому что надо?»
Она вспомнила слова фельдшера Игоря в день того рокового вызова: «Держись, Насть. Ты сильнее». Тогда она не почувствовала в них силы. Сейчас они отозвались тихим эхом где-то внутри. Да, она сильнее. Сильнее этой лжи. Сильнее этих финансовых трудностей. Сильнее страха перед будущим. Потому что у неё есть Соня. И есть долг — перед собой и перед дочерью — выстоять.
Она вернулась в комнату, прилегла рядом с дочкой, обняла её. Соня во сне потянулась к ней, прижалась.
«Всё будет, — прошептала Настя в темноту, уже не зная, кому — себе, дочери или безликой вселенной. — Я всё вынесу. Мы справимся. Мы обязательно справимся. Просто нужно время. И много-много терпения».
И впервые за долгие недели в этой мысли не было истерики или отчаяния. Была простая, смиренная констатация факта. Дорога будет долгой и трудной. Но другой нет. Значит, надо идти. Шаг за шагом. Слеза за слезой. Пока не закончится эта война и не наступит хрупкий, выстраданный мир
Продолжение ниже, подпишитесь и поставьте ЛАЙК
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало истории по ссылке ниже
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить