— У тебя полотенца пахнут просто стиральным порошком, а должны — свежестью альпийских лугов, как у мамы, — Андрей брезгливо отбросил махровую ткань на стиральную машину. — Мама говорит, ты кондиционер экономишь. Это мелочность, Маша. В быту мелочей не бывает.
Мария с силой вдавила кнопку запуска стирки, представляя, что это кнопка катапультирования. Уже четвёртый месяц их переезд в новую квартиру напоминал сдачу нормативов в армии, где сержантом выступал муж, а генералом — Антонина Сергеевна. На работе, в аптеке, Мария заведовала огромным складом, помнила сотни наименований лекарств и разруливала конфликты с поставщиками, но дома превращалась в нерадивую стажёрку.
— Я покупаю гипоаллергенный гель, Андрей. У тебя же самого кожа чувствительная, — спокойно ответила она, выходя из ванной.
— Это отговорки. Мама сказала, что уют складывается из запахов. А у нас пахнет... казёнщиной.
Мария промолчала. Спорить с цитатами Антонины Сергеевны было всё равно что пытаться остановить дождь руками — мокро, холодно и бесполезно. Она ушла на кухню, чтобы заварить кофе, но банка с зернами оказалась не на привычном месте, а на верхней полке, куда без табуретки не достать. Очередная «оптимизация пространства», проведенная свекровью вчера днём, пока хозяева были на работе.
В субботу Мария мечтала выспаться. Но в девять утра сквозь сон прорвался грохот кастрюль и назойливое жужжание блендера. Казалось, на кухне не готовят завтрак, а дробят асфальт.
Накинув халат, она вышла в коридор. Зрелище было впечатляющим: Антонина Сергеевна, облаченная в Машин передник, царствовала у плиты. Вокруг неё клубился пар, на столешнице громоздились горы овощных очистков.
— О, явилась не запылилась! — весело провозгласила свекровь, не прерывая шинковку капусты. — Андрюша уже час как на ногах, а жена всё бока отлёживает. Я вот пришла навести порядок в твоем холодильнике. Маша, ну кто так хранит зелень? Она же у тебя там задыхалась в пакете! Я всё перебрала, половину выбросила, какая-то она вялая была.
Мария замерла. В том пакете лежали базилик и розмарин, купленные вчера на рынке специально для вечернего мяса.
— Доброе утро. Антонина Сергеевна, зачем вы выбросили мои продукты?
— Не продукты, а мусор! — отмахнулась женщина. — Игорёк... тьфу ты, Андрюша, иди глянь! Жена твоя вместо спасибо ещё и претензии выставляет. Я вам, между прочим, котлет накрутила. Правильных, паровых, а то у него желудок от твоей жаренины скоро узлом завяжется.
Андрей сидел за столом, довольный, как кот у сметаны. Перед ним стояла тарелка с дымящейся кашей — «вязкой, как в детстве».
— Маш, ну правда, — он потянулся, хрустнув суставами. — Мама с утра пораньше приехала, заботится. Вон, смотри, как она крупы пересыпала в одинаковые банки, красота же? Теперь хоть на кухню зайти приятно. Тебе учиться надо, пока есть у кого. Мама готова взять над тобой шефство.
Мария посмотрела на мужа. В его взгляде не было ни капли поддержки, только сытое самодовольство человека, с которого сняли ответственность. Внутри у неё словно щёлкнул тумблер, включивший аварийное освещение. Всё стало резким, четким и понятным.
Она подошла к плите и выключила газ под сковородой.
— Антонина Сергеевна, снимите мой передник.
— Что? — свекровь застыла с половником в руке.
— Передник. Снимите. И положите на стул. Спасибо за мастер-класс, но эксперимент окончен. На этой кухне хозяйка я. И если я захочу хранить гречку в носке, она будет лежать в носке.
Свекровь картинно схватилась за левую сторону груди, хотя сердце у неё, как знал любой провизор, находилось чуть ближе к центру.
— Андрюша! Ты слышишь? Я к ней всей душой, я сумки тяжеленные тащила, чтобы вас покормить, а меня выгоняют?!
Андрей вскочил, опрокинув ложку. Лицо его пошло красными пятнами.
— Маша, ты перегибаешь. Извинись немедленно. Мама хочет, чтобы мы жили по-людски. Чтобы был порядок, режим, правильное питание. Она жизнь прожила, она лучше знает!
— Вот именно, — Мария говорила тихо, но каждое слово падало тяжело, как камень в воду. — Она свою жизнь прожила. И строит твою. А я хочу прожить свою. Андрей, посмотри на меня.
Муж моргнул, сбитый с толку её спокойствием.
— По маминым правилам живи у мамы. В моём доме маминых правил не будет.
— Это и мой дом! — взвился он.
— Твой. Но женат ты на мне. Если тебе так важны паровые котлеты и альпийская свежесть полотенец — собирай вещи. Я не шучу. Или мы строим семью вдвоем, без «генеральных инспекций» по выходным, или ты едешь туда, где всё идеально. Выбирай сейчас.
В кухне стало слышно, как гудит холодильник. Антонина Сергеевна переводила взгляд с сына на невестку, ожидая привычного сценария: сейчас Андрей стукнет по столу, и эта выскочка заплачет.
— Сынок, ну что ты молчишь? — подлила масла в огонь свекровь. — Скажи ей! Ишь, королева нашлась. Да если бы не я, вы бы тут мхом поросли! Ты же у меня неприспособленный, тебе уход нужен, а эта...
Слово «неприспособленный» резануло слух. Андрей посмотрел на мать. Он почувствовал что его сравнивают с беспомощным инвалидом. Он перевел взгляд на Марию. Она стояла у окна, скрестив руки на груди — уставшая, решительная и совершенно чужая. И он вдруг понял: она действительно не шутит. Она выставит его чемодан за дверь через пять минут.
— Мам, — голос Андрея звучал хрипло. — Мам, иди домой.
— Что?! — Антонина Сергеевна поперхнулась воздухом. — Ты променяешь родную мать на... на эти сухие котлеты?
— Мама, положи ключи на тумбочку. Пожалуйста. Нам надо поговорить с женой. Вдвоем.
Свекровь швырнула передник на пол.
— Живите как хотите, в грязи, в голоде! Только потом не приползайте!
Мария медленно выдохнула, чувствуя, как отпускает напряжение в плечах. Она подняла передник, отряхнула его. Андрей сидел, опустив голову на руки.
— Зелень жалко, — невпопад сказал он. — Я люблю розмарин.
— Я куплю новый, — просто ответила Мария. — А котлеты мы эти есть не будем. Они луком пахнут на всю квартиру.
— Закажем роллы? — он поднял на неё глаза. В них было виноватое, мальчишеское выражение.
— Закажем. Только, Андрей...
— Я всё понял, — перебил он.
Вечером они сидели на полу в гостиной, ели роллы пластиковыми вилками, потому что палочки найти не удалось после маминой уборки. Было не идеально чисто, шторы висели кривовато, но дышалось в квартире наконец-то легко.