– А ну положи! – рявкнула я, и в челюсть тут же впилась острая боль. Больной зуб, на который я полгода собирала по копейке, наказал меня за громкий голос мгновенно.
Сергей дернулся, будто обжегшись, и выронил мою хозяйственную сумку. Из расстегнутого кармашка на линолеум посыпалась мелочь, раскатилась звонким горохом по всей кухне, но банковскую карту он все-таки успел зажать в кулаке. Костяшки пальцев у него были серые, грязные, а сам кулак трясся мелкой дрожью.
– Вер, ну чего ты начинаешь? – загундосил он, пытаясь растянуть опухшее лицо в виноватой улыбке. Выходило жалко и страшно. – Трубы горят, сердце сейчас встанет, ей-богу. Я же отдам. Вот те крест, с шабашки отдам!
– С какой шабашки, Сережа? – я шагнула к нему, прижимая ладонь к ноющей щеке. – Тебя даже дворником не берут, ты же метлу в руках не удержишь. А у жены воровать силы есть?
Он попятился к подоконнику, прижимая карту к засаленной майке, словно икону спасительную.
– Дай триста рублей... Ну двести! Там есть, я знаю, ты смску вчера вслух читала. Один раз сниму, убудет от тебя, что ли? Я же помираю, Вера! Неужели тебе куска пластика жалко для живого человека?
Меня затрясло. Не от страха – бояться я перестала еще лет пять назад, когда поняла, что наш брак превратился в болото, которое засасывает меня по шею. Сейчас была только тяжелая, как могильная плита, обида. Эти деньги я откладывала, отказывая себе в лишнем куске сыра, штопала колготки, ходила пешком, чтобы сэкономить на проезде. Мне нужны были эти протезы, потому что желудок от плохо пережеванной пищи болел не меньше зубов. А для него моя карта была просто пропуском в мир, где нет проблем и совести.
Я молча достала телефон.
– Ты чего удумала? – насторожился муж, бегая глазами от моего лица к экрану.
– Перекрываю кислород, – сухо бросила я, нажимая кнопку в приложении. – Всё, Сережа. Банкет окончен. Можешь оставить карту себе как сувенир. Денег ты не увидишь.
Лицо его мгновенно изменилось. Маска просителя слетела, обнажив злобный оскал чужого, опустившегося старика. Он швырнул карту на пол и с силой пнул табуретку. Та с грохотом отлетела в угол, ударившись о холодильник.
– Дрянь! – выплюнул он, брызгая слюной. – Муж подыхает, а она над златом своим чахнет! Да чтобы у тебя эти зубы поперек горла встали! Красавица писаная нашлась!
Ирония судьбы: человек, который за три года пропил всё, от совести до обручального кольца, упрекал меня в жадности. Раньше я бы побежала искать деньги по карманам зимних курток, лишь бы он замолчал. Но сейчас зубная боль работала как отличный отрезвитель.
– Вон, – тихо сказала я.
– Чего? – он замер посреди тесной шестиметровой кухни, наступив грязным тапком на рассыпанные монеты.
– Вон пошел. К матери своей езжай, к дружкам в гараж – мне все равно. Квартира родительская, твоей доли тут нет. Вещи в пакеты покидаю и выставлю на лестницу.
– Ты не сделаешь этого, – неуверенно усмехнулся он, но взгляд забегал, ища пути отхода. – Мы же двадцать пять лет... Вера?
– Вот именно. Двадцать пять лет я терпела. А теперь дети выросли, Сережа. Дочь звонит раз в месяц, лишь бы голос твой не слышать. А я просто хочу приходить домой и не прятать сумку под матрас, как воровка в собственном доме.
Я наклонилась, подняла карту и демонстративно вытерла её о подол халата, словно смывая грязь его прикосновений.
– У тебя полчаса. Время пошло.