Хвост поезда вильнул красным огоньком и исчез в густом тумане, окончательно отрезая путь к спасению. Настя выронила тяжелую сумку прямо в грязь на перроне — плевать, сил больше не было.
В ушах до сих пор стоял утренний крик мужа: «Да кому ты там нужна, неудачница, всё равно приползёшь обратно!» — и самое страшное, что он снова оказался прав.
Она обессиленно прислонилась лбом к ледяному кирпичу вокзальной стены. Ноги стали ватными, но садиться на грязный асфальт она не стала. Просто стояла, глотая злые, горячие слёзы. В этот момент чья-то сухая, пахнущая ладаном рука легла ей на плечо.
— Не вой, — каркнула старуха и насильно впихнула ей в ладонь бумажный прямоугольник. — Бери. Поезд проходящий, стоит две минуты. Второй путь. Беги, дура, а то счастье свое проспишь.
— У меня денег нет... — опешила Настя, размазывая тушь.
— Уплачено уже. Годами твоими уплачено. На обороте прочтёшь, когда тронетесь.
Бабка растворилась в толпе так же внезапно, как и появилась. Настя растерянно уставилась на билет. До отправления — три минуты.
В кармане пуховика завибрировал телефон. На экране высветилось имя мужа: «Вадим». Палец привычно, с какой-то обречённой покорностью нажал на прием вызова.
— Ну что, клуша, опоздала? — голос мужа не спрашивал, а утверждал. В трубке чавкало: он ел. — Я так и знал. У тебя даже сбежать ума не хватит.
— Поезд ушел перед носом, — тихо сказала Настя.
— Вот и отлично. Дуй домой. Еды нет, а я устал. И хлеба купи, только не того, серого, а батон нормальный. И чтоб через час была, у меня рубашки не глажены.
Настя попыталась застегнуть свою дорожную сумку — дешёвую, купленную сто лет назад на распродаже. Молния заела на середине. Она дернула сильнее. Собачка с жалким хрустом отлетела и упала под ноги.
Сумка распахнулась, выставляя напоказ её нехитрый набор: стоптанные тапочки да старый халат.
— Ты оглохла? — рявкнул Вадим. — Квартира, напоминаю, моя. Будешь характер показывать — вылетишь на улицу. Кому ты там нужна, нищая, кроме меня?
Настя смотрела на сломанную сумку. Она столько лет пыталась «застегнуть» их брак, стянуть края, которые давно разошлись. А теперь замок сломался окончательно. Всё. Не починить.
— Алло! Настя!
Она переложила телефон в другую руку.
— Хлеба сам купишь, Вадим.
— Чего? Ты бессмертная, что ли?
— Я говорю: сам купишь, сам погладишь, сам поешь.
— Ты если сейчас не приедешь, на порог не пущу! — заорал муж. — Вещи в окно выкину!
— Выкидывай, — спокойно сказала она. — Мне этот хлам больше не нужен. Как и ты.
Настя сбросила вызов и заблокировала номер. Сумку застегивать не стала — просто подхватила её под мышку и, перепрыгивая через лужи, рванула ко второму пути, где проводница уже поднимала красный флажок.
Она влетела в тамбур в ту самую секунду, когда состав дернулся.
Поезд мчал её прочь, и только когда город скрылся за поворотом, Настя дрожащими руками перевернула билет. На обратной стороне, поверх печатного текста, размашистым почерком было выведено всего три слова: «Возврату не подлежит».
Дни в чужом городе складывались в недели, а недели — в месяцы. Настя много работала, сначала простой швеёй, потом мастером. Время работало на неё, возвращая блеск в глазах и уверенную осанку.
Зима сменилась весной, когда Настя, выходя вечером из своего небольшого ателье, увидела знакомую фигуру.
Вадим переминался с ноги на ногу у крыльца. Он сильно изменился: осунулся, посерел. А главное — та самая рубашка, из-за которой он тогда кричал в трубку, была на нём. Мятая, с грязным воротничком и оторванной пуговицей. Без Насти его вид стал совсем жалким.
— Нагулялась? — начал он привычным тоном, но голос дрогнул. В глазах читался страх одинокого, беспомощного человека. — Я, так и быть, прощу. Матери твоей звонил, она сказала, ты тут шьешь теперь. Поехали домой, Насть. У меня желудок болит, некому даже бульон сварить. Квартира грязью заросла...
Он шагнул к ней, пытаясь схватить за рукав нового, красивого пальто.
— Я всё осознал, правда. Ты же жена мне.
Настя отстранилась. Она смотрела на него и удивлялась: неужели вот этому человеку она отдала десять лет жизни? Неужели этого мужчину она боялась до дрожи в коленях?
— Ты пуговицу потерял, Вадим, — спокойно заметила она.
— Пришьешь! — с надеждой встрепенулся он. — Дома и пришьешь. Ну, чего стоишь? Машина ждёт. Я за неё плачу, между прочим!
Настя достала из сумочки тот самый билет. Она носила его с собой как напоминание.
— Не пришью, — она улыбнулась, и лицо её стало совсем другим — свободным. — Я теперь чиню только то, что мне дорого. А ты — списанный материал.
— Ты как со мной разговариваешь?! — повысил он голос по старой памяти, но тут же осекся, заметив косые взгляды прохожих.
— Как с посторонним, — отрезала Настя. — И запомни, Вадим: я не опоздала тогда на поезд. Я успела на жизнь. А твой билет просрочен.
Она легко сбежала по ступенькам и села в подъехавший автомобиль. Вадим остался стоять в весенней слякоти, растерянно теребя дырку на месте оторванной пуговицы, которую больше некому было пришить.
Вечером Настя сидела на веранде своего съемного домика. На коленях дремал пушистый кот, которого она подобрала неделю назад. В новой, крепкой сумке лежали нитки для вышивания и важный заказ.
Она сделала глоток чая с мятой и посмотрела на закат. Телефон молчал — и это была самая прекрасная музыка на свете. Рядом на столике лежал старый билет.
Настя погладила его пальцем и убрала в ящик стола. Иногда, чтобы найти себя, нужно просто позволить привычному поезду уйти без тебя. И сесть на тот, который везёт в правильном направлении.