Двойная жизнь моего мужа открылась благодаря его любовнице с ребёнком. Предательство, в которое я никогда бы не поверила, если бы мне рассказали, которое случилось прямо на моём рабочем месте...
Машина неслась по ночным улицам. Каждый поворот, каждая кочка отдавались в Насте глухой болью где-то за грудиной. Она смотрела на тёмное окно, но видела не отражение, а калейдоскоп уродливых картинок: его растерянное лицо в дверном проёме, уютную детскую с розовым одеялом, руку Лики, лежащую на его плече в жесте, полном привычной близости. И кружку. Проклятую кружку с чаем, выпавшую из его руки.
В салоне пахло лекарствами, детской рвотой и дорогими духами — цветочно-амбровыми, чужими. Лика, сидевшая на корточках у носилок, всхлипывала, прижимая к себе руку Алисы. Её плач был тихим, но настойчивым, как писк комара в полной тишине. Он резал слух.
— Мамочка, мне плохо… — простонала Алиса, и её голосок, такой же слабый, как у Сони, когда та болела, пронзил Настю новой, острой иглой. *Чужой ребёнок. Его ребёнок?*
Она резко отвернулась к окну. *«Не твоё дело, — сурово сказала себе врач. — Твоё дело — стабилизировать пациента до больницы. Остальное — не твоё дело».* Но отмахнуться от этой мысли было невозможно. Она цеплялась, как репей. Если девочке четыре года… Значит, всё длилось как минимум пять. Весь её брак был ложью? Или это просто совпадение, и он сошёлся с Ликой недавно, а ребёнок от другого? Но тогда какая разница? Ложь была. Двойная жизнь была. И этот уютный дом кричал о том, что это не мимолётная связь.
Саша резко затормозил у приёмного покоя детской инфекционной больницы. Огни над въездом били в глаза, слепили. Суета поглотила их моментально. Двери распахнулись, дежурная медсестра уже ждала у входа с каталкой.
— Ребёнок, 4 года, температура 39.8, не сбивается, двукратная рвота, состояние средней тяжести, сознание ясное, — отрапортовала Настя монотонным, выученным голосом, выходя из машины. Её ноги были ватными, но держали.
Медсёстры быстро переложили Алису, Лика металась рядом, не отпуская дочкину руку. Максим выскочил из кабины и замер в нерешительности, глядя на Настю. Она прошла мимо него, как мимо столба, следуя за каталкой в ярко освещённый, пахнущий хлоркой и болезнями холл.
Оформление прошло в каком-то сюрреалистичном тумане. Лика, рыдая, искала в сумке документы. Максим стоял рядом, пытался что-то сказать регистраторше, путался. Настя наблюдала за этим со стороны, скрестив руки на груди. Она была одновременно участником и зрителем собственного кошмара.
— Полис? — спросила пожилая регистраторша.
— Вот… — Лика протянула зелёную карточку.
Регистраторша взглянула, потом на Лику, потом на Максима, который нервно переминался с ноги на ногу.
— Отец? — уточнила она.
Максим молчал. Лика, всхлипнув, кивнула.
— Да… то есть, он… — она запуталась.
— Я друг семьи, — хрипло выдавил Максим, не глядя на Настю.
Настя усмехнулась про себя. Горько, беззвучно. *Друг семьи. Какое точное определение.*
Наконец, Алису повезли в бокс для осмотра. Лика пошла за ней. Максим сделал шаг, чтобы последовать, но Настя двинулась, перегородив ему дорогу. Впервые за весь этот час они остались одни в пустом, ярко освещённом коридоре. Шум приёмного покоя доносился приглушённо, будто из-за толстого стекла.
— Настя… — он начал, и в его голосе была мольба.
— Молчи, — сказала она тихо, но так, что он мгновенно замолчал. В её глазах, наконец-то, прорвался наружу тот ураган, который бушевал внутри. Это была не ярость. Это была леденящая, бездонная боль. — Ни слова. Пока не отъедем.
Она повернулась и пошла к выходу, не оглядываясь. Чувствовала его взгляд на своей спине. Знала, что он стоит, как пригвождённый. Ей было всё равно.
Игорь и Саша уже сидели в машине. Запустили двигатель, чтобы прогреть салон. Настя открыла дверь, втянула внутрь холодный воздух и забралась на своё место. Закрыла глаза.
— Насть… — начал Игорь, обернувшись.
— Не спрашивай, Игорь. Ради всего святого, не спрашивай сейчас, — она прошептала, прикрыв лицо ладонями. И тут её накрыло.
Дрожь началась глубоко внутри, в солнечном сплетении, и затрясла всё тело. Зубы стучали друг о друга. Слёзы хлынули внезапно, горячим, неконтролируемым потоком. Она не рыдала, она давилась ими, пытаясь загнать обратно, но они душили, вырывались хриплыми, удушливыми всхлипами. Всё, что держалось благодаря адреналину и профессиональному долгу, рухнуло. Перед ней стояло его лицо. Его испуганное, виноватое лицо в дверях чужой спальни. *Чужой.* А для него, наверное, своей. Более своей, чем их общая квартира.
— Гони к базе, Сань, — услышала она сквозь шум в ушах приглушённый голос Игоря. — Тише можно.
Машина тронулась. Игорь молча протянул ей через сиденье пачку бумажных салфеток, разорванную по боку. Она взяла, сморщила несколько штук в комок, прижала к лицу. Ткань моментально промокла.
«Как? — стучало в висках. — Как он мог? Как я могла не видеть?» Она перебирала в памяти последний год. Его частые «задержки на работе». Новый парфюм с горьковатыми нотами, который ей не нравился. Его нежелание говорить по вечерам, отмашки: «Устал, Насть, потом». Его внезапные командировки, которые всегда выпадали на её самые загруженные смены. Он словно выстраивал график, чтобы они пересекались как можно реже. А она, дура, верила. Верила, потому что сама была вечно уставшей, вечно вымотанной, и его отстранённость казалась логичным отражением её собственного состояния. Они, как два уставших пловца, перестали тянуться друг к другу, чтобы не утянуть на дно. Но он, выходит, плыл к другому берегу. К берегу с розовой спальней и чаем с мёдом в два часа ночи.
И самое мерзкое, самое унизительное — эта девушка. Лика. Молодая, красивая, с испуганными глазами хозяйки, застуканной на месте преступления. Она выглядела… нормальной. Не вульгарной стервой, не охотницей за чужими мужьями. Она выглядела как женщина, которая любит. Которая заботится о своём больном ребёнке и о мужчине, принёсшем ей чай. Эта картинка «нормальности» была хуже любой пошлой интрижки. Это значило, что он вкладывался. Эмоционально, временно, возможно, финансово. Строил.
Машина остановилась на базе «Скорой». Смена формально была закончена.
— Всё, Насть, — тихо сказал Саша. — Держись.
Она кивнула, не в силах выговорить слова. Вылезла из машины. Ноги подкашивались. Игорь вышел следом.
— Довезти? — спросил он, глядя куда-то мимо неё, давая ей пространство.
— Нет. Спасибо. Я… на такси.
Он кивнул, похлопал её неуклюже по плечу — самое большое проявление участия, на которое был способен этот суровый мужчина, — и ушёл в диспетчерскую сдавать путевки.
Настя постояла на холодном воздухе, вдыхая его полной грудью. Пыталась унять дрожь. Потом достала телефон. Десяток пропущенных вызовов. От Максима. И два — от мамы. Она набрала номер матери, рука тряслась.
— Мам, — сказала она, и голос её снова подвёл, сорвавшись на хрип.
— Настенька? Что случилось? Ты где? — голос Валентины Петровны был мгновенно настороженным.
— Я… я на вызове была. Всё. Еду. Встреть меня, пожалуйста.
— Дочка, ты плачешь? С тобой что-то случилось? Соня спит, всё хорошо…
— Не со мной. С нами. С Максимом. Встреть, мама. Я не могу одна.
Она сбросила, не дослушав ответ. Поймала первую же попавшуюся машину такси. Всю дорогу сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу, глотая слёзы. Мир за окном был прежним, но каким-то плоским, ненастоящим, как декорация.
Мама ждала её в дверях квартиры. В тёплом халате, с седыми волосами, растрёпанными от сна. Увидев Настино лицо, она просто открыла объятия. Настя впорхнула в них, как маленькая, и снова зарыдала, уже не сдерживаясь.
— Он… он… у него другая… целая другая жизнь, мама… ребёнок там… девочка…
Валентина Петровна не переспрашивала. Она молча вела её в гостиную, усадила на диван, накрыла пледом, принесла воды.
— Дыши, дочка. Медленно. Всё расскажешь.
И Настя рассказала. Сбивчиво, обрывочно, с новыми приступами слёз. Про адрес на Вишнёвой. Про испуганную красивую Лику. Про розовую спальню. И про то, как из коридора с кружкой чая вышел Максим.
Мама слушала, не перебивая. Её лицо становилось всё суровее, каменело.
— Так вот оно что, — наконец произнесла она, когда Настя умолкла, всхлипывая в кулак. — Вот куда его «командировки» девались. Сволочь. Подлая, расчётливая сволочь.
— Мама, там девочка… Алиса… ей четыре. Как Соне. Ты понимаешь? — Настя подняла на мать заплаканное лицо. — Он что… все эти годы?..
— Не забегай вперёд, — строго сказала Валентина Петровна. — Сначала факты. Он признался? Что сказал?
— Мы не говорили. Я не могла… Я сказала ему молчать. Он стоял как идиот. А та… Лика… она рыдала.
В этот момент телефон Насти завибрировал. Максим. На экране горело: «Любимый». Горькая насмешка. Она показала маме. Та кивнула.
— Говори. Слушай, что он будет врать. Но включай диктофон.
Настя с ненавистью посмотрела на экран, но взяла трубку. Рука всё ещё дрожала.
— Да, — произнесла она ледяным тоном, в котором не было и намёка на только что пролитые слёзы.
— Насть… Боже, Насть, я… я не знаю, что сказать, — его голос был прерывистым, он тяжело дышал в трубку. Слышно было, что он на улице, дул ветер.
— Говори то, что должен был сказать год назад. Или пять лет назад, — сказала она ровно.
— Это не то, что ты думаешь! Лика… мы просто друзья. Коллеги. Она в дизайнерском отделе, мы работаем над одним проектом… У неё ребёнок заболел, мужчины нет, я просто пришёл поддержать…
— В два часа ночи? В домашней футболке? С кружкой чая? — её голос начал повышаться, несмотря на все усилия. — Перестань врать, Максим! Я не идиотка! Я видела её лицо! Я видела твоё! Вы не «друзья»! Вы… вы живёте там! У неё твои тапочки в прихожей стояли?!
— Настя, успокойся! — он попытался перейти на пафосный, увещевающий тон, который иногда работал раньше. — Ты же всё всегда драматизируешь из-за своей работы! Я задержался у коллеги, чтобы помочь, потому что она одна с ребёнком! Да, я не полетел в Самару, мне стало плохо, я отменил билет! Я не хотел тебя беспокоить!
— Не хотел беспокоить? — она засмеялась, и этот смех прозвучал дико, истерично. — Так ты решил меня «не беспокоить» тем, что устроил параллельную семью? Это что, такая забота? А эта девочка… Алиса… она твоя?
Наступила пауза. Длинная, тягучая. В трубке был только ветер.
— Нет, — наконец выдавил он. — Нет, конечно нет. У Лики был муж, он…
— Перестань! — крикнула она в трубку, и мама одёрнула её за руку, напоминая о диктофоне. Настя сглотнула ком в горле, понизив голос до зловещего шёпота. — Ты лжёшь. Ты лжёшь мне прямо сейчас, глядя в глаза, как лгал все эти месяцы. Я всё видела, Максим. Видела этот уют, эту вашу общую картину. Ты не «помогал коллеге». Ты там живёшь.
— Хорошо! — вдруг взорвался он, срываясь. Его голос стал резким, оборонительным. — Хорошо, да, мы сблизились! Потому что ты никогда не слушаешь! Ты приходишь с работы трупом, и тебе нет до меня дела! Ты живёшь своими больными, своими смертями! А мне нужна нормальная жизнь! Нормальные эмоции! Лика… она даёт мне это!
Его слова, как раскалённые иглы, впились в самое сердце. В ту самую тихую, невысказанную вину, которая грызла её всё это время. Да, она уставала. Да, ей часто было не до него. Но разве это давало ему право на такое предательство?
— Значит, это моя вина? — прошептала она. — Я виновата, что ты обманывал меня, строил из себя идеального семьянина, а сам завёл молодую дуру на стороне? Я виновата, что ты врал мне в глаза каждый день, целуя на прощание?
— Я не врал! Я… я пытался сохранить семью! Ради Сони!
— НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ ЭТО ИМЯ! — закричала она так, что мама вздрогнула. — Ты думал о Соне, когда водил её к этой… к этой Лике? Она знает? Она видела эту тётю?
— Нет! Конечно нет! Что ты себе думаешь! — он снова лгал, она это понимала по фальши в голосе.
— Врёшь, — сказала она уже тихо, с ледяным спокойствием отчаяния. — Ты врёшь. И я тебе не верю. Ни единому слову. Всё кончено, Максим.
— Настя, нет, подожди! Мы можем всё исправить! Я порву с ней, клянусь! Это была ошибка!
— Нет, — перебила она его. Голос её окончательно остыл. В нём не осталось ничего, кроме усталости и решимости. — Это не ошибка. Ошибка — это опоздать на работу. То, что ты сделал — это сознательный, многолетний выбор. Ты выбрал её. Или их. Теперь живи с этим выбором. Не звони мне. Не приходи. Завтра ты заберёшь свои вещи, пока я на смене. Ключ оставь под ковриком. Всё.
— Настя! Ты не можешь просто так…
— Могу. И сделала. Прощай, Максим.
Она положила трубку. Потом выключила телефон. Мир погрузился в тишину, нарушаемую только тиканьем старых часов в маминой гостиной.
Настя сидела, уставившись в одну точку. Слёз больше не было. Была пустота.
— Молодец, — тихо сказала мама. — Правильно. С такими разговаривать надо только так.
— Мама, я… я не знаю, что делать дальше, — призналась Настя, и её голос снова стал голосом потерянного ребёнка. — Как жить? Как смотреть в глаза Соне? Как говорить ей, что папа… что папа нас предал?
— Ничего не говори. Сейчас. Ей четыре года. Скажешь, что папа уехал в очень долгую командировку. А дальше… дальше видно будет. Главное — ты приняла решение. Самое трудное позади.
— Оно не позади, мама. Оно только начинается, — прошептала Настя, обнимая себя за плечи. Перед её глазами снова всплыла картина: розовое одеяло, кружка на полу, его лицо. И новый, острый вопрос: «А если эта Алиса — его дочь? Что тогда?»
Эта мысль была как чёрная дыра, засасывающая последние остатки сил. Она встала, пошатываясь.
— Я пойду посмотрю на Соню.
— Иди.
Настя тихо прокралась в детскую. Ночник мягко освещал кровать. Соня спала, разметавшись, одна рука обнимала зайца, другая — под щекой. Её лицо было безмятежным, чистым, не знающим предательства. Настя присела на краешек кровати, осторожно, чтобы не разбудить. Она смотрела на дочь, и сердце разрывалось на части от любви и боли.
«Прости меня, солнышко, — думала она, едва сдерживая новые слёзы. — Прости, что не уберегла нашу семью. Прости, что твой папа оказался… таким. Но я обещаю тебе. Я буду сильной. Для тебя. Я всё вынесу. Всё переживу. Ты не останешься одна».
Она наклонилась, поцеловала Соню в тёплый лобик. Пахло детским шампунем и сном. Единственный островок настоящего в этом кошмарном мире.
Вернувшись в гостиную, она увидела, что мама налила ей в кружку чего-то крепкого, пахнущего травами — настойку валерианы с пустырником.
— Выпей. Успокоишь нервы. Спинку хоть немного.
Настя послушно сделала глоток. Горькая, противная жидкость обожгла горло, но внутри стало чуть теплее.
— Завтра, — сказала мама, глядя на неё пристально, — ты подаёшь на развод. А я звонку своей подруге-адвокату. Мы всё сделаем правильно. А пока… пока плачь, если надо. Здесь тебя никто не увидит. Ты в безопасности.
Настя кивнула. Она допила настойку, прижалась к маминому плечу и закрыла глаза. Но слёзы снова не пошли. Внутри была выжженная пустыня. И тихий, настойчивый шепот: «Как ты мог, Максим? Как ты мог?» На этот вопрос не было и не будет ответа. Было только предательство, размером в целую вторую жизнь. И долгая, тёмная дорога впереди, по которой ей предстояло идти одной. Вернее, с мамой и Соней. Больше никого у неё не было
Продолжение ниже, подпишитесь и поставьте ЛАЙК
Нравится рассказ? Тогда можете поблагодарить автора ДОНАТОМ! Для этого нажмите на черный баннер ниже:
Начало истории по ссылке ниже
Нажмите обязательно ЛАЙК, ПОДПИСКА, чтобы ничего не пропустить