Мы шли на УЗИ, как на праздник. Три года попыток, два выкидыша, бесконечные анализы, гормональные бури и тихие ночи, когда Лена плакала в подушку, а я гладил её по спине, бессильный что-либо изменить. И вот — долгожданная третья беременность. Двенадцатая неделя. Рубеж. Мы держались за руки, и её ладонь была влажной от волнения.
Кабинет УЗИ пахнет антисептиком и надеждой. Врач, женщина лет пятидесяти с усталыми, но добрыми глазами, наносит гель на Ленин живот. На экране возникает смазанное серо-белое пятно, которое постепенно обретает форму. И вот оно — чёткий силуэт. Голова, позвоночник, крохотные ручки.
— Вот ваш малыш, — голос врача звучал, как музыка. — Сердечко бьётся прекрасно. Размеры соответствуют сроку. Всё в порядке.
Лена сжала мою руку так, что кости хрустнули. По её щеке покатилась слеза. Я смотрел на это пульсирующее пятнышко на экране — на нашего ребёнка. На моего ребёнка. В горле встал ком. Всё, ради чего мы бились, — было тут. Живое.
Врач сделала несколько замеров, распечатала снимки.
— Поздравляю вас, — улыбнулась она, вытирая руки. — Теперь главное — беречь себя. Сейчас распечатаю заключение для вашей карты.
Она села за компьютер, застучала по клавишам. Мы с Леной переглядывались, дурацки улыбаясь. Я уже видел эту спальню с кроваткой, слышал этот первый крик.
— Так, — проговорила врач, заполняя поля на экране. — Повторю данные для истории болезни. Первая беременность… абортов не было… группа крови отца — первая положительная, да? Всё верно?
Она говорила, не отрываясь от монитора, просто сверяя данные. Лена, всё ещё находясь в эйфории, кивнула и легко, почти бездумно, сказала:
— Да, всё верно.
В кабинете повисла тишина. Но не просто тишина. Это был вакуум, в котором перестал биться мой пульс.
Я медленно повернул голову к Лене. Она улыбалась врачу, ещё не осознавая. Потом её взгляд встретился с моим. Улыбка замерла, сползла с лица, как маска.
— Что? — прошептала она.
Я не мог вымолвить ни слова. Язык прилип к нёбу. В ушах зазвенело.
— Что-то не так? — врач наконец оторвалась от экрана, посмотрела на нас.
— Моя группа крови… — я сглотнул, заставил себя говорить. Голос прозвучал чужим, плоским. — У меня четвёртая отрицательная. Четвёртая. Отрицательная.
Лена побледнела. Не просто побледнела — её лицо стало цвета грязного мела. Глаза расширились в чистом, животном ужасе. Она поняла.
Врач посмотрела на неё, потом на меня. В её усталых глазах промелькнуло понимание, а за ним — профессиональная, скорая жалость. Она резко опустила взгляд на клавиатуру.
— Извините, возможно, я ошиблась… или в карте путаница… — забормотала она, но было уже поздно. Правда прозвучала. Громко и чётко.
Первая положительная.
Ребёнок с первой положительной группой крови не может быть моим. При четвертой отрицательной у отца — это генетически невозможно. Лена знала это. Она знала мою группу. Мы сдавали анализы вместе, когда планировали. Она выучила её наизусть, как и свою. Значит, она назвала не мою. Она назвала чью-то ещё. И сделала это так автоматически, так уверенно, что даже не задумалась.
— Сергей… — хрипло выдавила Лена.
Я встал. Ноги были ватными.
— Простите, — бросил я врачу, не глядя на неё, и вышел из кабинета.
Я шёл по длинному, ярко освещённому коридору роддома. Мимо меня проплывали счастливые будущие отцы, беременные женщины. Звуки приглушились, как под водой. Я вышел на улицу, на слепящее солнце, и прислонился к холодной стене здания. Дышал, как после марафона.
За мной вышла Лена. Она шаталась.
— Серёжа… это ошибка… она что-то перепутала…
— Не ври! — мой шёпот был хриплым и страшным. — Не смей врать сейчас! Ты назвала группу. Ты назвала её уверенно. Чью, Лена? ЧЬЮ ГРУППУ КРОВИ ТЫ ЗНАЕШЬ НАИЗУСТЬ, КРОМЕ МОЕЙ?
Она заплакала. Но эти слёзы теперь были другим — не радостными, не горькими от неудач. Они были слезами пойманной.
— Я не знаю… я, может, свою сказала…
— У ТЕБЯ ВТОРАЯ! — я крикнул, и прохожие обернулись. — У ТЕБЯ ВТОРАЯ ОТРИЦАТЕЛЬНАЯ! ПЕРВАЯ ПОЛОЖИТЕЛЬНАЯ — ЭТО НЕ ТВОЯ И НЕ МОЯ! ЭТО ЕГО! ОТВЕЧАЙ! КТО ОН?
Она опустила голову, её тело содрогалось от рыданий. Она ничего не говорила. Это молчание было хуже любого признания.
Я не помню, как мы доехали домой. В машине царила гробовая тишина. Я смотрел на дорогу и видел не её, а то УЗИ. Это крохотное, беззащитное существо. Моё — и не моё. Желанное — и отравленное.
Дома она попыталась заговорить.
— Давай сдадим анализ… на отцовство… после родов… это всё ошибка…
— Ошибка? — я обернулся к ней. Мы стояли в прихожей, как два врага. — Ошибка — это опечатка в документе. А ты назвала группу. Ты её знала. Ты знаешь её, как свою. Сколько раз ты её называла до этого? Гинекологу? В женской консультации? Вписывала в анкеты? Ты жила с этой цифрой в голове, пока я гладил тебя по животу и читал книжки про отцовство!
— Я не хотела тебя ранить…
— НЕ ХОТЕЛА РАНИТЬ? — я рассмеялся, и этот смех резанул уши. — Ты строила со мной жизнь, в центре которой был ребёнок! Ребёнок, который оказался не моим! Ты позволяла мне мечтать! Плакать над его потерями! А сама знала, что он может быть от другого! Это не «ранение». Это — расчленение души.
Я прошёл в гостиную, упал на диван. Голова раскалывалась.
— Когда? — спросил я в пространство. — Когда это случилось?
— Один раз… — её голос донёсся с порога. — В мае. Когда ты был на той конференции в Казани.
— Май. — я мысленно отмотал время. — Три месяца назад. И ты не предохранялась.
— Мы предохранялись! Это… получилось случайно…
— СЛУЧАЙНО? — я вскочил. — С кем, Лена? С кем это «случайно получилось»? С соседом? С коллегой? С тем парнем из спортзала, про которого ты столько рассказывала?
Она молчала.
— Имя. Сейчас.
— …Андрей.
— Андрей кто?
— Из моего… из моего прошлого. Он нашёл меня…
— И ты, такая умная, такая осторожная, сразу в постель? Через сколько минут? Или часов?
— Не надо так! — она закричала. — Я была не в себе! Мы поссорились тогда, ты помнишь? Из-за твоей работы! Ты опять забыл про нашу годовщину!
— И ЭТО ОПРАВДАНИЕ? — я орал уже не думая. — Я ЗАБЫЛ ЦВЕТЫ, И ТЫ ПОШЛА СПАТЬ С БЫВШИМ? И ЗАЛЕТЕЛА? И РЕШИЛА, ЧТО ЭТО СУДЬБА? И ВЕЛА МЕНЯ ЗА РУКУ НА УЗИ, ЗНАЯ, ЧТО ЭТО МОЖЕТ БЫТЬ НЕ Я?
Я подошёл к ней вплотную. Дышал на неё всей своей ненавистью.
— И самый главный вопрос, Лена. Зачем ты оставила этого ребёнка? Зная, что он может быть не от меня? Чтобы привязать меня? Или чтобы привязать его? Или просто надеялась, что пронесёт?
— Я не знала, что беременна, пока не поняла, что задержка… а когда узнала… я уже боялась тебе сказать… я думала, может, всё-таки твой…
— Но ты не была уверена. Ни секунды. И всё равно разыгрывала этот спектакль. Пока я, идиот, бегал за гранатами и гречкой без глютена.
Я отвернулся. Смотреть на неё было физически невозможно.
— Убирайся. Сейчас. Возьми что нужно и уезжай. К Андрею. К маме. Мне всё равно.
— Куда я поеду в таком состоянии? — всхлипнула она.
— В ТАКОЕ СОСТОЯНИИ ТЫ СЕБЯ ПРИВЕЛА! — рявкнул я. — Разбирайся сама. Я не могу находиться с тобой под одной крышей. Я не знаю, что могу сделать.
Она, рыдая, поплелась в спальню. Я остался стоять посреди гостиной, глядя на наши общие фото на стене. Нас, счастливых. Всё было фальшивкой. Даже эта улыбка на моём лице на фотографии теперь казалась идиотской.
Она вышла через полчаса с сумкой.
— Я поеду к Ане… — сказала она, имея в виду свою подругу.
Я кивнул, не оборачиваясь.
— Сергей… что будет с… — она не договорила.
— С ребёнком? — я закончил за неё. — Твой ребёнок. Ты и Андрей решайте. Ко мне это не имеет отношения. Ни медицинского, ни юридического, ни морального.
— Но ты же хотел его…
— Я хотел СВОЕГО ребёнка! — оборвал я её. — Ты отняла у меня эту возможность. Ты подменила её на вот это. На твой обман и его ребёнка. Убирайся.
Дверь закрылась. Тишина, наступившая после, была самой громкой в моей жизни. Я сел на пол, спиной к дивану, и уставился в стену. В голове крутился один вопрос: «Первая положительная».
Эта сухая медицинская справка перечеркнула всё. Любовь, доверие, общие планы, три года борьбы, надежду на будущее. Она оказалась сильнее всего.
Прошла неделя. Лена не звонила. Звонила её мать, умоляла «войти в положение», «она же в положении». Я вешал трубку. Потом пришло сообщение от Лены: «Сделала неинвазивный тест ДНК. Ты прав. Его. Прости.»
Я не ответил. Мне нечего было сказать. «Прости» не работало. Оно не могло вернуть мне того, что она отняла, — веру в то, что наше будущее было нашим.
Я съехал в съёмную квартиру. Начал ходить к психологу, потому что ночами не спал, а просто смотрел в потолок. Друзья, узнав, не знали, что сказать. Подруги Лены шептались за моей спиной, называя её «несчастной», а меня — «бесчувственным».
Я стал бесчувственным. Иначе было не выжить. Боль от предательства была острой, но вторичной. Первичной была пустота. Огромная, просторная пустота, где раньше жила целая вселенная под названием «будущее отца».
Иногда я ловлю себя на мысли, что благодарен тому врачу. За её усталую, профессиональную проверку данных. За этот случайный, убийственно точный вопрос. Она не дала мне прожить жизнь в чудовищном неведении. Не дала назвать своим того, кто им не был.
Но по ночам, в тишине съёмной однушки, я всё равно вижу то УЗИ. Крохотное пятнышко на экране. И чувствую не ненависть. А дикую, несправедливую, незаконную тоску по тому, что могло бы быть моим, но никогда им не было. И уже не будет.
Правда, оказалось, бывает разной. Бывает горькой. А бывает — стерильной, как кабинет врача, и необратимой, как группа крови. Она не оставляет выбора. Только факт. Холодный, ясный и безжалостный.
---
А как думаете вы?
Что этичнее и, возможно, милосерднее в такой ситуации — ледяная правда, разрушающая всё, но дающая свободу? Или спасительная ложь, которая сохраняет семью, но строится на фундаменте чужой жизни и чужой крови?
Пишите в комментариях своё мнение. Такие истории не имеют правильных ответов, но обсуждение разных точек зрения часто помогает найти свой собственный ориентир в море боли.
Если этот текст задел вас за живое, поставьте, пожалуйста, лайк — это лучшая поддержка для канала и знак, что тема важна. Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории о непростых выборах, мужской боли и цене, которую мы платим за правду.