А как у вас?
Папа загрузил полную телегу зелёного сена, душистого и мягкого, которое косили мы на Кырктытау. Для колхозных телят. Мама выбежала во двор:
– Ты что, бестолковый? Все скотники из фермы то сено, то комбикорма таскают, а ты из дома в ферму! Немедленно выгрузи!
Отец:
– Там же маленькие телята. Они колхозное сено не едят. Сено же жесткое. Им же есть надо.
Мама сразу замолчала.
В деревне у нас была молочно-товарная ферма и телятник. Полдеревни там и работали: скотники дяди Галип, Истамгол, Никитин Михаил, доярки тетя Алифа Саитгалина, тетя Флюра. Многих имена я, к сожалению, позабыл.
– Сволочь Френсиско, заставляет работать Изауру, – пожаловалась тётя Алифа моей маме.
А сама стоит по колено в навозе с двумя тяжеленными ведрами каши для коров.
– Шулай шул, совсем не жалеет. Что ж поделать?! – говорит моя мама.
– Галибай, а я молодец? – спрашивала тётя Алифа у моего отца.
– Ты, Алифа, молодец. Хорошо работаешь.
И так каждый день интересовалась тётя Алифа у моего отца. Ей, наверно, нужна была оценка её труда. Не менее пятидесяти коров доила ежедневно она вручную, каждый день, без выходных и праздников. Так на работе и умерла.
Здесь, на ферме, проходил у меня мой «пионерский лагерь» круглый год: проснулся, умылся… домашний скот… поел, в школу, домой… домашний скот, телятник, домашний скот… поел, поспал. И такой круговорот из года в год. Между делами заготовка дров, огород, картошка, сенокос, уборка во дворе и дома, колорадский жук (сволочь!), заготовка веников, больше половины которых уходило для козлят и овец. А на горах собирали ягоды, это на форму, то есть то, что собирали, мама отвозила в город. Так просто мы называли Магнитогорск. На вырученные деньги она потом покупала нам школьную форму.
Деревня наша большая, есть всё, а главное – ферма! Ещё пожарка, кузница, шорная, водокачка, правление, «канса», клуб, одноногий объездчик Ахъя, магазин с тётей Каримой, школа, интернат, остатки молокозавода, остановка, кладбище. И трудолюбивые до умопомрачения люди.
У всех людей прозвище, так повелось у нас в деревне. И никто не обижался. Прозвище удивительно точно отражало суть и нутро каждого индивидуума. В домах двери всегда открыты. Закрывать не полагалось – каждый тебе родной. Там и сейчас никого не спрашивают, будешь есть или пить чай. Зашёл – значит надо покормить. Это не только в нашей деревне, это у всех башкир. Все мы родные друг другу. Любая бабушка или дедушка может приласкать тебя. Даже не дед или бабушка, а тот, кто постарше тебя хоть на день, может сказать тебе поучительные слова, пожелания, дать совет. У башкир так было, так есть и будет.
Дожди были тёплые в моё детство, зимы холодные. Летом без боязни поранить ноги ходили босиком, зимой грызли сосульки с крыш или просто белый снег – это нормально. На Первомай ходили с флагами. Если нет барабана, дубасили в ритме по ведру, и с этой музыкой во дворе ветеранов могли помочь перекопать им сад, подмести двор, сделать любую работу. Это было почётно, и не за отметку в дневнике, а за совесть. А она была тогда у мальчишек и девчонок. В Таштимерово и сейчас так, а как у вас?
Молодец, сынок!
Сынок, вынеси во двор ведро с помоями. В мешочке мусор захвати, перед тем в сарае навоз уберёшь и коровам сено и дроблёнку положишь, до того как подоишь всех коров, после того, как во дворе снег уберёшь до своих уроков в школе и после работы на ферме. Не перепутай, хорошо? Молодец, сынок! Как закончишь дела, скажешь. Ещё работы много.
Картошка чернеет…
В Магнитогорске папа продаёт картошку. Покупатели в основном русские – женщины и мужики. Желающих купить крупную и ровную картошку как всегда достаточно. Выстраиваются в очередь. Отец надевает поверх фуфайки свой чистый синий хлопчатобумажный халат, и тут начинается.
– Ну что, покупаем?! Картошка вкусная, крупная, рассыпчатая. Бери – не пожалеешь!
– А у вас картошка сладкая?
– Конечно, сладкая, – говорит отец. Сколько тебе?
– Ведёрочко.
– На тебе ведёрочко, сладкая!
– А рассыпчатая?
– У-у-у. Ещё какая рассыпчатая, бери. Сколько тебе?
– Ведро.
Отец с того же ведра насыпает рассыпчатую картошку.
– А мне бы на салат, на винегрет.
– На тебе на салат, на винегрет тоже пойдет.
– А картошка разваривается?
– Нет, что ты. Никогда не разваривается.
– А чернеет ваша картошка?
Отец стискивает кулаки:
– А как же, конечно чернеет. Чёрный-чёрный бывает.
Мы тоже живы!
Как-то, когда я был в деревне, мама присела рядом со мной и сказала:
– Написать письмо – это ведь не тяжелая работа. Хотя бы одно слово, одно словечко, для нас – и хватит. Мол, живы – и достаточно. Отец хоть виду не показывает, а я чувствую, что тоже скучает. Постоянно спрашивает: «Как там? Что там? Чтобы каждую неделю писал, ладно, сынок?»
Я пообещал написать. Как только в Уфу вернулся, написал письмо маме: «Здравствуй, мама. Я жив. Твой сын Вахит».
Через неделю получаю ответное письмо от мамы, а там: «Здравствуй, сынок. И мы здоровы. Твоя мама Аклима».
Надо создавать свой профсоюз
(Возмущение мерина Буяна)
Ну когда же уедут в свою Уфу эти сыновья Галибая… Работаю каждый день до полного изнеможения. Эксплуататоры! У соседей трактор, так они за два рейса перевозят всё сено в огород. Возле сарая скирда готова. Всё. А эти!.. У Галибая сыновья ненасытные, как и он сам. Всё лето приходится сено возить. Всю осень солому возить. А веники они заготавливают… На весь колхоз, наверное. Ну ладно овцам, козам и коровам, так они и сами в бане вениками парятся!.. Я согласен навоз таскать, но свой. А возить навоз коров, телят – на фига мне это?!
Вот сегодня я с семи утра сено таскаю. То сено, которое мы съедаем за полгода, я должен перетаскать за один день! Где, в каком документе это прописано? Я что – стахановец?! Вон уже айран попили, видимо загрузили меня по полной. А вот соседский жеребец целый день на солнце грелся, мух кормил. Обожрался, сейчас вот-вот треснет! А еще Галибай говорит мне: «Ты работящий, а он лодырь» – издевается, что ли? Нет, так не пойдет. Надо создавать профсоюз лошадей. Мы тоже люди!
Автор: Вахит Хызыров
Журнал "Бельские просторы" приглашает посетить наш сайт, где Вы найдете много интересного и нового, а также хорошо забытого старого!