— Ты что, совсем уже? Я тебе по-человечески говорю или нет? — Максим швырнул куртку на диван, даже не разуваясь прошел на кухню.
Анна замерла у раковины с губкой в руке. Вода продолжала литься тонкой струйкой, но она словно забыла о ней.
— О чем ты вообще?
— О том, что Светка с Германом и детьми переезжают к нам. На месяц, может, больше. У них отопление отрубили, квартиру затопило снизу, короче, аврал. Я уже все решил.
Она медленно повернулась к нему. Макс стоял, облокотившись о дверной косяк, и смотрел так, будто сообщил о покупке новой зубной щетки.
— Чего уставилась на меня? Да, сестра с семьей переезжают жить к нам, это уже решено!
В голове Анны пронеслась вихрем целая галерея воспоминаний: как Светлана «случайно» разбила ее любимую вазу на прошлый Новый год и даже не извинилась. Как ее муж Герман занял пятнадцать тысяч и до сих пор делает вид, что забыл. Как их дети, семилетний Тимур и пятилетняя Злата, за один вечер умудрились испортить обивку кресла маркерами, а Светлана только рассмеялась: «Дети же, что с них взять!»
— Максим, у нас двушка. Мы сами здесь еле помещаемся.
— Ничего, разместимся. Они на диване в зале, дети — на раскладушке. Приедут послезавтра.
Послезавтра. Он даже не спросил. Просто поставил перед фактом, как ставят печать на документе.
— А я, значит, должна...
— Ты должна быть человеком, — отрезал он. — Это моя сестра. Семья.
Он развернулся и ушел в комнату. Анна осталась стоять на кухне, глядя в окно на темный январский двор. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, завыла сигнализация чьей-то машины. Обычный вечер превратился в начало какого-то абсурдного спектакля, где ей отвели роль статистки.
Светлана ворвалась в квартиру как ураган. Герман тащил чемоданы, дети носились по коридору с воем, а сестра Максима уже распоряжалась:
— Аня, милая, ты не могла бы освободить полку в шкафу? Нам же вещи куда-то складывать. И в холодильнике место расчисти, мы продукты привезли.
Анна молча смотрела, как ее дом заполняется чужими людьми. Герман плюхнулся на диван и включил телевизор на полную громкость. Тимур с Златой уже обнаружили ее косметичку и вытряхнули содержимое на пол.
— Светлана, может, скажешь детям...
— А, они просто играют! Не переживай так.
К вечеру квартира превратилась в филиал детского сада. Повсюду валялись игрушки, фантики, какие-то обертки. Герман заказал пиццу на всех — не спросив Анну, хочет ли она — и расплатился ее картой, которая лежала на комоде.
— Макс сказал, можно, — пожал он плечами.
Максим «сказал». Максим вообще много чего говорил в последнее время, только не с ней.
На третий день Анна поняла, что сходит с ума. Дети орали с шести утра. Светлана занимала ванную по два часа, выходила в облаке пара и ароматов чужого геля для душа — своего, естественно, не привезла. Герман курил на балконе, бросая окурки в цветочные горшки. А Максим... Максим делал вид, что все прекрасно.
— Это же ненадолго, — бросил он, собираясь на работу.
Ненадолго. Уже неделя прошла.
Вечером соседка тетя Галя постучала в дверь. Лицо у нее было красное, руки дрожали.
— Вы там что творите?! Ночью до трех музыка гремела! У меня сердце больное, я таблетки пью! Еще раз такое — участкового вызову!
Герман, стоявший за спиной Анны, хмыкнул:
— Старая карга. Нормально же посидели вчера.
Анна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Нужно было что-то делать. Срочно.
На следующее утро она проснулась от странного запаха. Горелое. Выскочив на кухню, обнаружила Светлану, которая жарила что-то на сковороде, одновременно болтая по телефону и красясь перед зеркальцем, прислоненным к чайнику.
— Света, у тебя же горит!
— А, ерунда! — отмахнулась та.
Сковорода дымилась. Анна выключила плиту, распахнула окно. Холодный воздух ворвался внутрь, но не освежил — только добавил ощущения нереальности происходящего.
— Слушай, а мы тут еще на месячок задержимся, — как бы между делом бросила Светлана, наконец оторвавшись от телефона. — Герман говорит, ремонт затягивается. Ты же не против?
Против. Она была категорически против. Но слова застряли где-то в горле, не желая выходить наружу. Вместо этого Анна молча кивнула и вышла из кухни.
В коридоре она столкнулась с Максимом.
— Нам нужно поговорить, — сказала она тихо.
— Потом. Опаздываю.
Он ушел. Как уходил каждое утро, оставляя ее один на один с чужой жизнью в собственном доме.
Анна села на край кровати и посмотрела в окно. За стеклом кружили редкие снежинки. Обманчиво красиво. Внутри же нарастало что-то темное и тяжелое — предчувствие, что дальше будет только хуже. И она оказалась права.
В субботу Анна решилась. Проснулась рано, оделась и вышла из дома, пока все еще спали. Ей нужно было подумать. Просто побыть одной хотя бы час.
Она шла по пустынным улицам, заходила в круглосуточный магазин, бесцельно бродила между полками. Купила кофе в автомате и сидела на скамейке возле торгового центра, который еще не открылся. Мороз пробирал сквозь куртку, но она не замечала. В голове крутилась одна мысль: как это остановить?
Когда вернулась домой около полудня, картина превзошла все ожидания. Входная дверь была распахнута настежь. Из квартиры доносился дикий шум: детский плач, крики, грохот. Анна вошла — и застыла.
Гостиная напоминала поле боя. Диван был сдвинут к стене, журнальный столик перевернут, на ковре валялись осколки разбитой лампы. Тимур рыдал в углу, Злата размазывала сопли по лицу и вопила что-то про сломанную куклу. Герман орал на детей. Светлана орала на Германа. Максим стоял посреди всего этого бардака с каменным лицом.
— Что здесь произошло? — Анна едва слышала собственный голос.
— А вот она явилась! — Светлана развернулась к ней. — Может, объяснишь, почему у тебя дома вообще ничего нет для детей? Ни игрушек нормальных, ни…
— Стоп, — Анна подняла руку. — Это мой дом. И здесь не было детей, потому что у нас их нет.
— Ну и что? Могла бы подготовиться! Мы же предупреждали, что приедем!
— Вы предупредили за день!
— Аня, успокойся, — вмешался Максим. — Не устраивай сцен.
Что-то щелкнуло внутри. Тихо, почти незаметно. Как выключатель.
— Сцен? — переспросила она. — Максим, посмотри вокруг. Вот это — сцена. Каждый день в моей квартире — сцена. А я просто спросила, что случилось.
— Наша квартире, — поправил он.
— Которую я оплачиваю наполовину. Которую я убираю целиком. В которой я больше не могу находиться!
Светлана фыркнула:
— Драма-квин. Герман, пойдем отсюда, не будем слушать истерики.
Они ушли в спальню — в ее с Максимом спальню, захлопнув дверь. Дети, испугавшись криков, притихли и уставились на Анну огромными глазами.
— Вот так ты себя ведешь при детях? — Максим покачал головой. — Молодец.
Он тоже развернулся и вышел. Просто так. Бросил ее одну разгребать этот хаос.
Анна опустилась на корточки, начала собирать осколки лампы. Руки тряслись. Одна из острых частей скользнула по ладони, выступила капелька крови. Она посмотрела на порез отстраненно, словно это случилось с кем-то другим.
— Тетя, а ты плачешь? — робко спросила Злата.
Нет, она не плакала. Внутри было слишком пусто для слез.
К вечеру воскресенья терпение соседей лопнуло окончательно. Герман устроил «посиделки» с каким-то своим приятелем. Музыка ревела, они хохотали, детей никто не укладывал спать. В половине одиннадцатого в дверь позвонили.
Участковый был молодой, но вид имел усталый.
— Поступила жалоба на шум. Уже не первая, — сказал он. — Прошу соблюдать тишину после двадцати трех часов.
Герман вышел в коридор, пошатываясь.
— Да какой шум? Мы тихо сидим!
— Громкость убавьте. Это предупреждение. Следующий раз — протокол.
Когда участковый ушел, Светлана набросилась на Анну:
— Это ты нажаловалась?
— Нет.
— Врешь! Кому еще надо?! Хочешь нас выставить, да?
— Если честно, — Анна посмотрела ей прямо в глаза, — да. Хочу.
Повисла тишина. Даже музыка вдруг стихла — приятель Германа, видимо, испугался полиции и сбавил звук.
Максим вышел из комнаты.
— Анна, какого...
— Максим, хватит, — перебила она. —
Прошло две недели
Две недели ада.
— Я не сплю, не ем нормально, не могу работать из дома, потому что здесь постоянный бедлам. Соседи грозятся судом. Моя косметика разбита, одежда испорчена, в холодильнике пусто, потому что твоя семейка сметает все, что вижу. И ты... ты просто делаешь вид, что все нормально! — закричала в слезах Анна.
— Они временно здесь!
— Временно? Светлана вчера сказала, что задерживаются еще на месяц! Это уже не временно, это...
— Это моя сестра! — рявкнул он. — Ты что, не понимаешь? Семья важнее твоих капризов!
Слово «капризы» повисло в воздухе. Анна почувствовала, как внутри образуется провал. Огромный, ледяной.
— Значит, капризы, — повторила она тихо.
Развернулась, прошла в спальню, достала из шкафа сумку. Начала складывать вещи: джинсы, свитера, белье, документы. Движения были четкими, автоматическими.
Максим ворвался следом:
— Ты чего делаешь?
— Уезжаю. Раз моя квартира теперь общежитие, а мои чувства — капризы, то мне здесь нечего делать.
— Аня...
— Можешь не продолжать.
Она застегнула сумку, взяла телефон, куртку. Прошла мимо застывших в дверях Светланы и Германа. Мимо детей, которые смотрели на нее круглыми глазами. Мимо Максима, который почему-то не пытался ее остановить.
На улице было холодно и темно. Анна поймала такси, назвала адрес гостиницы в центре. Водитель что-то спросил, но она не слышала. Смотрела в окно на проплывающие мимо огни и думала: как быстро рушится то, что строилось годами. Всего две недели потребовалось, чтобы понять — рядом был совсем не тот человек, которого она считала мужем.
Гостиничный номер встретил стерильной чистотой и тишиной. Анна села на край кровати, все еще сжимая в руках телефон. Звонков от Максима не было. Ни одного.
Она открыла мессенджер — там висело сообщение от него: «Ну и уходи. Устал от твоих претензий». Вот и все. Три года совместной жизни закончились фразой из восьми слов.
Анна выключила телефон и легла поверх одеяла, не раздеваясь. Сон не шел. В голове прокручивались кадры последних недель: как Максим отмахивался от ее слов, как защищал сестру, как смотрел на нее с раздражением. Когда это началось? Месяц назад? Полгода? Или она просто не замечала раньше?
Утро встретило звонком с незнакомого номера. Анна долго смотрела на экран, прежде чем ответить.
— Анна? — раздался женский голос. — Это Нина Петровна, ваша соседка снизу. Простите, что беспокою, но... у вас там что-то случилось? Всю ночь топот, крики, а сейчас вода течет с потолка прямо в прихожую!
Вода. Конечно. Еще не хватало потопа.
— Я сейчас не дома, — ответила Анна. — Позвоните, пожалуйста, Максиму.
— Звонила! Не берет трубку. А что мне делать-то? У меня обои отклеились уже!
Анна закрыла глаза. Можно было просто отключить телефон. Забыть. Пусть разбираются сами — Максим, Светлана, Герман. Но квартира была на ней тоже. И соседка ни в чем не виновата.
— Хорошо. Я приеду через час.
Дверь квартиры открыл заспанный Герман. Футболка мятая, от него несло перегаром. На полу в коридоре стояли лужи.
— А, это ты, — буркнул он. — Заходи, раз пришла.
Анна прошла внутрь. Картина была еще печальнее, чем два дня назад. Из ванной доносился шум воды. Она толкнула дверь — кран был открыт на полную, раковина забита какими-то тряпками, вода переливалась через край.
— Вы вообще в своем уме?! — Анна кинулась перекрывать воду. — Здесь же потоп!
— Дети баловались, — Светлана появилась в дверях, зевая. — Ночью. Мы не сразу заметили.
— Ночью?! И вы до утра не удосужились воду перекрыть?!
— Ну, устали мы. Думали, само как-нибудь...
Анна схватила телефон, вызвала аварийную службу. Потом спустилась к Нине Петровне — извинилась, пообещала оплатить ремонт. Вернулась наверх. Максима так и не было. На звонки не отвечал.
Когда приехали сантехники и оценили масштаб бедствия, старший мрачно сказал:
— Тут тысяч сто минимум на ремонт. И это только у вас. Соседям снизу еще считать надо.
Сто тысяч. Анна почувствовала, как подкашиваются ноги.
— Света, ты слышала? — обернулась она к сестре мужа.
— Ну слышала. И что? Это же не мы специально. Дети есть дети.
— Дети? Детям семь и пять лет! Они прекрасно знают, что кран нельзя оставлять открытым!
— Не ори на меня! — Светлана выпятила подбородок. — Ты сама свалила, бросила всех! А теперь претензии предъявляешь!
Что-то в Анне оборвалось окончательно. Она развернулась к Герману:
— Собирайте вещи. Съезжаете сегодня.
— Ты че, совсем? — он уставился на нее. — Максим разрешил нам тут жить!
— Максима здесь нет. А квартира оформлена на двоих. И я говорю: съезжаете. Сейчас.
— Да пошла ты! — огрызнулась Светлана. — Никуда мы не поедем!
Анна достала телефон, набрала номер.
— Алло, полиция? Хочу сообщить о незаконном проникновении в мое жилище...
— Ты что творишь?! — взвизгнула Светлана.
— То, что должна была сделать две недели назад.
К вечеру квартира опустела. Светлана с семейством уехали — куда, Анна не спрашивала. Максим объявился только к ночи. Зашел, увидел пустую гостиную, молча прошел в спальню.
Анна сидела на кухне с чашкой остывшего чая.
— Ты выгнала мою сестру, — произнес он наконец.
— Твоя сестра устроила потоп на сто тысяч рублей. Которые я буду оплачивать из своих денег, потому что ты, видимо, считаешь себя неответственным за происходящее.
— Они семья...
— А я кто? — перебила Анна. — Я три года была рядом. Три года строила с тобой жизнь. А ты за две недели показал, что я для тебя — никто. Что мои слова, чувства, границы не имеют значения.
Он молчал.
— Я завтра забираю свои вещи, — продолжила она. — Деньги за ремонт переведу со своего счета. Потом поделим квартиру как решит суд. Все.
— Аня...
— Все, Максим.
Она встала, прошла мимо него в спальню, закрыла дверь. Села на кровать и наконец заплакала. Тихо, без всхлипов. Просто слезы текли сами, смывая усталость, обиду, боль.
А утром она проснулась и поняла — внутри больше не было той тяжести. Страшно? Да. Больно? Невыносимо. Но впереди была ее жизнь. Без криков, без чужих людей в доме, без человека, который называл ее чувства капризами.
Анна собрала сумки и вышла из квартиры, не оглядываясь.