В этот морозный вечер лай дворового пса Полкана звучал как крик о помощи — настойчивый, хриплый, почти человеческий.
Она пыталась заглушить его звуком телевизора, но сердце, казалось, само рвалось наружу. Во дворе визжали дети. Нина, накинув старое пальто прямо на халат, выскочила в подъезд, ругая себя за слабость.
Дверь распахнулась, впуская клубы пара и перепуганных соседских детей — Ленку и Витьку.
— Тетя Нина! Он взбесился! — закричала Ленка, размазывая тушь по щекам. — Полкан меня за пуховик хватал, тащил куда-то! Мы думали, загрызет!
В подъезд ввалился сам пёс. Шерсть дыбом, морда в снегу, а глаза… В них было столько ужаса, что Нину прошибло потом. Пёс не нападал. Он звал. Полкан скулил, хватая зубами край Лениной куртки и пятясь к выходу.
— Он не кусает, — вдруг твердо сказала Нина, чувствуя, как внутри просыпается забытая решимость. — Он показывает.
Она выбежала на мороз в одних тапочках. Пёс рванул к мусорным бакам, что стояли в самом темном углу, за кирпичной кладкой. Там, среди гнилых коробок, он начал рыть носом тряпье.
Нина подбежала, отшвырнула пса и замерла. Под драным пакетом лежало одеяло. Тонкое, ситцевое. Она рванула край.
Ребенок. Совсем кроха. Он уже не плакал, только синел, сжав кулачки у лица.
Нину накрыло волной панического ужаса. «Не трогай, — шептал голос в голове. — Ты не вынесешь, если он умрет у тебя на руках. Не привязывайся. Уйди».
Но руки сделали всё сами. Она схватила ледяной сверток, сунула его под пальто, к горячему телу, и побежала обратно, чувствуя, как холод пробирает до костей, но не снаружи, а изнутри.
В коммуналке начался ад. Соседка Зинаида, обычно сварливая баба, молча тащила тазы с теплой водой. Витька грел утюгом пеленки. Нина растирала крохотное тельце спиртом, дышала на него, шептала:
— Живи, слышишь? Ты не имеешь права уходить. Живи!
И он закричал. Тонко, жалобно, как котенок.
Когда приехала скорая и полиция, Нина сидела на полу, прижимая к себе сверток. Врач, усталый мужчина, осмотрел младенца и покачал головой:
— Обморожение. Пневмония будет, как пить дать. Мать-то где? Вы, что ли, родили и выкинули, а теперь спектакль ломаете?
Участковый подозрительно покосился на Нину.
— Я?! — она подняла на него глаза, и в них было столько боли, что полицейский отшатнулся. — Я его нашла. Пёс нашел. А вы... ироды...
Ребенка забрали. Квартира снова стала пустой и тихой, только пахло спиртом и корвалолом. Нина легла на диван и отвернулась к стене. Казалось бы — дело сделано, спасла и забыла. Но тот тонкий крик застрял у неё в ушах.
Утром она пошла не на работу, а в опеку.
— Женщина, вы в своем уме? — инспекторша, полная дама с высокой прической, даже ручку отложила. — Вам сорок восемь лет. Вы одинока. Условия жилищные — коммуналка. Ребенок тяжелый, ему лечение нужно. Куда вы лезете?
— Я лезу? — Нина встала. Стул с грохотом отлетел назад. — Когда он на мусорке замерзал, вы где были? С бумажками своими сидели? У меня зарплата белая. Комната большая. Соседи подтвердят.
Она ходила к главврачу больницы каждый день. Носила памперсы, лекарства, сидела под дверью реанимации на табуретке. Ей говорили «нет», а она приходила снова. В ней проснулась та Нина, которую она похоронила пять лет назад — сильная, упрямая волчица. Она билась не просто за мальчика. Она билась за себя.
Снег сошел неохотно, уступая место грязным ручьям, а потом и первой робкой зелени. Асфальт во дворе высох, и старушки снова заняли свои посты на лавочках.
Дверь подъезда открылась тяжело, с натугой. Нина Петровна вышла во двор, толкая перед собой синюю коляску. Лицо её осунулось, под глазами залегли тени, но спина была прямой.
— Гуляете? — прищурилась Зинаида, выбивающая коврик. — Как назвала-то?
— Богданом, — коротко ответила Нина, поправляя чепчик на спящем малыше. — Богом данным. Врачи говорят, выкарабкался. Крепкий парень.
Рядом с коляской, гордо подняв хвост, шагал Полкан. Отмытый, вычесанный, в новом ошейнике. Он не отходил от ребенка ни на шаг, глухо рыча на любого, кто пытался подойти слишком близко.
Нина положила руку на ручку коляски. Раньше эта рука дрожала, боясь держать что-либо ценное, чтобы снова не потерять. Теперь она держала целый мир. Полкан ткнулся мокрым носом ей в ладонь, напоминая о том страшном вечере.
Она посмотрела на окна своей комнаты. Там больше не было пустоты. Там была жизнь. Нина улыбнулась — впервые за пять лет по-настоящему — и покатила коляску навстречу солнцу. Она наконец-то перестала бояться.