Ветер в тот вечер был не просто холодным. Таким, что пробирал до костей даже через пуховик, заставлял слезиться глаза и мечтать только об одном: быстрее нырнуть в тёплый подъезд. Люди бежали мимо «Пятёрочки», опустив головы, пряча носы в шарфы. Никто не смотрел по сторонам.
Я тоже спешила. Пакет с продуктами оттягивал руку, а мысль о горячем чае с лимоном гнала вперёд. И я бы, наверное, пробежала мимо, как и все остальные, если бы не тихий, едва слышный скулёж.
У самой стены, там, где вытяжка из магазина выдувала немного тёплого воздуха, сидел старик. На вид ему было лет восемьдесят, а может, и меньше — жизнь на улице быстро стирает возраст, оставляя только глубокие морщины, забитые грязью. Одет он был в какое-то нелепое, явно с чужого плеча пальто, на голове — вязаная шапка, изъеденная молью.
Но не это заставило меня остановиться. Старик сидел распахнувшись. В такой-то мороз. Он развёл полы своего пальто и прижимал к груди дрожащего пса — обычного дворнягу, рыжего, с свалявшейся шерстью. Собака прятала нос у него под мышкой и крупно дрожала, а он гладил её по хребту сухой, почерневшей рукой и что-то шептал.
Сам он уже почти не дрожал. Это было самое страшное. Когда человек перестаёт дрожать на морозе — это плохой знак.
Я подошла ближе, поставив пакет на снег.
— Дедушка, — позвала я. Голос прозвучал глухо из-за ветра. — Вам плохо? Скорую вызвать?
Он поднял на меня глаза. Они были неожиданно ясными, светло-голубыми, совершенно не подходящими к этому грязному лицу. В них не было той пьяной мути, которую часто видишь у бродяг. В них была бесконечная усталость.
— Не надо скорую, дочка, — прохрипел он. Губы у него потрескались до крови. — Замёрзнет он без меня. Не пустят его в машину.
— Да вы что говорите-то? — я начала злиться, больше от страха за него. — Вы же окоченеете здесь! Давайте я вам хоть чаю горячего куплю, поесть чего-нибудь. Или в ночлежку позвоним?
Он слабо улыбнулся, прижимая пса крепче. Собака приоткрыла один глаз, посмотрела на меня с недоверием и снова уткнулась носом в хозяйский свитер.
— Не возьму я ничего, — тихо сказал старик. — Мне уже всё равно. А вот ему... — он кивнул на пса. — Ему помоги, если можешь. Купи ему сардельку. Или корма. Он не виноват, что у хозяина жизнь под откос пошла. Он верный. Он меня греет, а я его.
У меня ком в горле встал. Стою, ветер свищет, а я пошевелиться не могу. Он просил не денег на водку, не хлеба себе. Он просил за собаку.
Я рванула в магазин. Схватила самую дорогую колбасу, булку хлеба ещё горячего, бутылку воды и стаканчик горячего кофе в автомате на выходе. Вылетела обратно, боясь, что они исчезли, растворились в метели.
Нет, сидели. Старик теперь качался из стороны в сторону, баюкая пса, как ребёнка.
— Вот, возьмите, — я сунула ему в руки кофе и еду. — Поешьте, прошу вас.
Он взял стаканчик, обхватил его обеими ладонями, пытаясь согреть пальцы. Потом аккуратно поставил на снег. Разломил колбасу пополам.
— На, Дружок, на, мой хороший, — он поднёс кусок ко рту собаки. Пёс жадно схватил еду, почти не жуя, проглотил. Старик смотрел на это с такой нежностью, будто сам наедался.
— А вы? — спросила я. — Вы сами-то поешьте!
Он откусил маленький кусочек хлеба, запил глотком кофе и снова завернул пса в пальто.
— Спасибо, дочка. Теперь мы до утра дотянем. А там видно будет. Ты иди, иди. Замёрзнешь. У тебя дома, поди, семья ждёт.
Я хотела спросить: как так вышло? Где его дом? Где его дети? Кем он был раньше — инженером, учителем, водителем? Ведь была же у него первая любовь, выпускной в школе, мама, которая звала его ужинать. Была целая жизнь, полная событий, смеха и слёз.
Но я не спросила. Я увидела, что он закрывает глаза, прислоняясь затылком к ледяной стене, и на лице его — покой. Он накормил друга. Это было для него сейчас важнее собственной жизни.
Я оставила им все деньги, что были в кошельке, сунула ему в карман. Он даже не шелохнулся. Я пошла домой, но каждые десять шагов оборачивалась. Темный силуэт у стены сливался с сумерками.
Дома, в тепле, мне стало невыносимо стыдно за свой уютный диван и полный холодильник. Я думала о том, как страшно устроена жизнь. Мы проходим мимо тысяч людей. Для нас они — просто декорации, «бомжи», «старики», «прохожие». А ведь каждый из них — это огромная вселенная, толстая книга с уникальным сюжетом. Но обложка у этой книги истрепалась, страницы слиплись от грязи, и никто, никогда уже не захочет её прочесть.
Жизнь проходит, и от человека остаётся только тире между датами. И, может быть, рыжий пёс, который единственный на всём белом свете знал, что у этого человека было большое и доброе сердце. Самое главное мы часто так и не успеваем узнать.
Спасибо за прочтение👍