Паша предупреждал, что Карина девушка «современная» и знает себе цену, но реальность ударила меня под дых. В прихожую сначала вплыли губы, а уже следом показалась сама гостья.
Огромные, туго накачанные, они занимали половину лица и жили какой-то своей, отдельной жизнью. Я видела подобное в интернете, но в моём узком коридоре, на фоне скромных обоев в цветочек, это смотрелось как инопланетное вторжение.
— Здрасьте, — буркнула она, не разжимая рта.
Взгляд у неё был цепкий, как рентген. Она просканировала вешалку, мои стоптанные тапочки, задержалась на коврике. На лице читалась скука пополам с брезгливостью, словно она зашла не в квартиру, а в общественный туалет на вокзале.
— Проходите, раздевайтесь, — я старалась звучать приветливо. Всё-таки сын с ней полгода, вдруг человек душевный, а внешность — дань моде. — Руки можно в ванной помыть, полотенце свежее.
Паша суетился вокруг неё лакеем: принял короткую шубку, подхватил сумочку размером с ладонь. А она стояла, уткнувшись в телефон, и строчила сообщения длинными острыми ногтями. Стук по экрану напоминал цокот града по подоконнику — сухой и раздражающий.
За столом напряжение стало почти осязаемым. Я с утра на ногах: сбегала на рынок к знакомому мяснику за свининой, накрутила фарша. Картошечки наварила рассыпчатой, с укропом и сливочным маслом. На блюде горкой лежали свои, дачные огурчики и помидоры — пахли летом и солнцем.
Карина села, положив телефон рядом с тарелкой. Экран вспыхивал уведомлениями каждую секунду, перетягивая на себя всё её внимание.
— Кариночка, вы угощайтесь, — я пододвинула к ней нарезку. — Овощи с грядки, без химии.
Она скользнула по столу равнодушным взглядом.
— Я сейчас на интервальном голодании. И такое не ем, — процедила она, манерно поправляя салфетку. — Это смерть для фигуры. Крахмал и соль задерживают воду.
— Ну, мяса возьми, белок же полезен, — вмешался Паша, заглядывая ей в глаза с щенячьей преданностью. — Мам, положи ей немного, она с работы, голодная.
Я положила ей пару ложек воздушного пюре и две румяные, сочные котлеты. Аромат стоял на всю кухню — чеснок, чёрный перец, жареное мясо. У любого здорового человека желудок бы сам песню запел.
Карина взяла вилку, неудобно перехватив её своими «когтями», и брезгливо ковырнула край котлеты. Наклонилась, демонстративно понюхала. Её лицо скривилось так, будто перед ней лежала дохлая мышь.
— Паш, ты не сказал, что у вас тут всё такое... жирное, — протянула она, отодвигая тарелку самым кончиком мизинца.
Я эти котлеты не для того три часа жарила, чтобы выслушивать лекции от раскрашенной куклы.
— Это домашняя еда, — спокойно отрезала я. — Мясо свежее, масло деревенское. Паша на этом вырос, и, как видишь, на здоровье не жалуется.
— Ну, Паша, может, и привык, — фыркнула она, снова хватаясь за спасительный телефон. — Тут же одни канцерогены. Паш, закажи доставку, я боул с киноа хочу или тартар из лосося.
Здоровый плечистый мужик, начальник отдела, сейчас сидел и вжимался в стул, боясь поднять на меня глаза. Мне стало горько. Не за себя — за него.
— Карин, ну попробуй, правда вкусно, мама старалась, — пробормотал он едва слышно.
Она закатила глаза, шумно выдохнула и выдала, глядя куда-то в стену:
— Я этот ваш комбикорм есть не буду. У меня от такого желудок встанет.
Я встала, подошла к ней и молча забрала тарелку.
— Эй, вы чего? — она опешила, впервые посмотрев на меня с интересом.
— Ничего, — ответила я ровным голосом, глядя ей прямо в глаза. — Комбикорм, милочка, свиньям в хлеву насыпают. А в этом доме едят то, что мать приготовила. И если для тебя мамин труд — помои, то никто тебя здесь не держит. Рестораны в центре, такси вызовешь сама.
— Мама! — вскинулся Паша.
— А ты рот закрой, Павел, — я даже не повысила голос, но сын осекся. — Если ты позволяешь в родительском доме оскорблять мать, грош тебе цена как мужчине. Сидишь, терпишь, пока твою семью грязью поливают? Нравится?
Карина вскочила, стул с грохотом отлетел назад. Пятна румянца проступили сквозь слой тонального крема.
— Да больно надо! — крикнула она, срываясь на визг. — Паша, мы уходим!
Она вылетела в коридор, яростно цокая каблуками. Паша растерянно переводил взгляд с меня на пустой дверной проём. Я подошла к мусорному ведру и одним движением смахнула туда содержимое её тарелки.
— Мам, ну она же... — начал он.
— Иди, — я устало оперлась о столешницу. — Хочешь — иди за ней. Я не держу. Только запомни, сынок: силикон и мода — это до первого кризиса, а гнилое нутро — это навсегда.
Паша медленно встал. Постоял секунду, слушая её вопли, словно взвешивал что-то на невидимых весах.
Потом снова сел.
Взял вилку, отломил большой кусок котлеты — так, что потек прозрачный сок, — и отправил в рот.
Паша жевал медленно, глядя в темное окно. Потом повернулся ко мне. В глазах было какое-то новое, взрослое понимание.
— Прости, мам, — тихо сказал он. — Вкусные котлеты.
Я молча налила ему чаю. Мы сидели в тишине, и я думала о том, что иногда нужно просто вынести мусор, чтобы в доме снова стало легко дышать.