— Мама, ты в своем уме? Заявлять на родного внука из-за каких-то бумажек? — голос Вити в трубке звучал агрессивно, будто это я украла у него двести тысяч, а не его сын у меня.
Я сбросила вызов. В руке осталась тяжелая книга — третий том Большой советской энциклопедии. Между страницами о «Гербарии» и «Германии» пять лет лежал пухлый конверт. Теперь там была только закладка.
Вчера Пашка, мой «золотой» внук, сидел на этом же стуле. Ел магазинные пряники, жаловался на старый ноутбук, который «совсем не тянет» современные программы. Я кивала, подливала ему чай. А потом он попросил найти старые фотографии деда. Я, старая дура, полезла на антресоли в коридоре, возилась там минут пятнадцать. В это время он, видимо, и проводил свою «операцию». Он знал про книгу. Я сама год назад показала ему тайник, когда просила достать документы.
Звонок в дверь раздался через двадцать минут. Витя не стал ждать, пока я открою, — у него был свой комплект ключей. Он влетел в прихожую, даже не стряхнув снег с ботинок.
— Ну? — сын прошел на кухню и сел, широко расставив ноги. — Успокоилась?
— Где деньги, Витя? — спросила я тихо. Я не ощущала ни дрожи, ни слез. Внутри было сухо и пусто, как в выжженном лесу.
Сын поморщился, словно от зубной боли.
— У Пашки они. Ноутбук он купил. Хороший, мощный. Ему учиться надо, мам. Понимаешь? У парня будущее решается. А у тебя они просто так лежали. Мертвым грузом. Инфляция их жрет, а так хоть польза семье.
— То есть вы решили, что я — это такой беспроцентный банк? Без права голоса?
— Не утрируй. Мы бы потом отдали. Частями. Может быть.
— Я копила их пять лет, — сказала я, глядя на грязные разводы от его ботинок на линолеуме. — Отказывала себе в новой одежде. Ставила бесплатные пломбы.
— Ой, только не надо давить на жалость! — Витя махнул рукой. — Ты на всем готовом живешь. Квартира есть, пенсия капает. Куда тебе двести тысяч? В гроб с собой положишь? А пацану старт нужен. Считай, что это инвестиция.
Я смотрела на него и видела не сына, а чужого, расчетливого менеджера, который пришел оптимизировать расходы предприятия. И я в этой смете была лишней графой.
— Значит, возвращать не будете? — уточнила я.
— Нет у нас сейчас свободных денег, мам. И ноут в магазин не сдашь, он уже настроен. Смирись. Мы же одна семья.
— Хорошо.
Я подошла к шкафчику, достала банку с кофе. Витя расслабился, решил, что буря миновала и сейчас будет примирительное чаепитие.
— Ключи на стол, — сказала я.
Сын замер.
— Чего?
— Ключи от этой квартиры. Твои и Пашкины. Прямо сейчас.
— Ты сдурела? Из-за денег? А если тебе плохо станет?
— Если мне станет плохо, я вызову скорую, — отрезала я.
— Не дам я ключи. Это и мой дом тоже, я здесь прописан!
— Ты здесь не живешь двадцать лет. А если ключи не отдашь, я завтра иду в полицию и напишу заявление о краже. Пусть разбираются. Думаю, судимость в начале карьеры твоему сыну очень поможет.
Это был блеф. Но страх за «будущее мальчика» перевесил жадность.
Он медленно, с ненавистью, вытащил связку из кармана и швырнул её на стол.
— На. Подавись. Но учти, мать: больше мы к тебе ни ногой. Заболеешь, сляжешь — не звони. Умерла ты для нас сегодня. Из-за паршивых бумажек.
Он встал, опрокинув табуретку, и вышел. Хлопнула входная дверь.
Я подошла к окну. Видела, как сын вышел из подъезда, сел в машину и резко рванул с места.
Я потеряла двести тысяч рублей. Дорогая цена за урок, но, пожалуй, справедливая. За эти деньги я купила себе свободу от иллюзий. Я больше не «инвестор» и не «холодильник». Я хозяйка своей жизни, пусть и не такой длинной, какая осталась.