Такси тронулось в половине одиннадцатого.
Я стояла у окна и смотрела, как жёлтая машина выезжает со двора. Настя сидела на заднем сиденье и махала нам рукой. Я видела её лицо – улыбающееся, счастливое. Она ехала в новую жизнь. В другой город, на новую работу, в съёмную квартиру с подругой.
Такси повернуло за угол.
Виктор стоял рядом. Молча. Потом сказал:
– Ну вот и всё.
Я не поняла, как он это сказал. С облегчением? С тоской? Голос был ровный, без выражения. Как будто он констатировал факт. Дождь идёт. Хлеб закончился. Дочь уехала.
Ну вот и всё.
Я отвернулась от окна. Квартира была такой же, как час назад. Те же обои, тот же диван, тот же запах жареной картошки с кухни – я готовила Насте на дорогу. Но что-то изменилось. Что-то очень важное, чего я пока не могла назвать словами.
– Пойду телевизор посмотрю, – сказал Виктор и ушёл в комнату.
Я услышала, как он сел в своё кресло. Щёлкнул пульт. Зазвучали голоса какого-то ток-шоу.
А я осталась стоять у окна. Одна.
***
На кухню я пошла по привычке.
Двадцать семь лет – каждый день одно и то же. Завтрак, обед, ужин. Сначала для двоих, потом для троих, потом для четверых. Лёша родился через год после свадьбы. Настя – ещё через четыре. И всё закрутилось: детский сад, школа, секции, уроки, болезни, каникулы. Я даже не заметила, как пролетело время.
Лёша уехал два года назад. Женился, перебрался в Новосибирск. Звонит раз в неделю, иногда реже. У него своя жизнь, своя семья. Это нормально. Это правильно.
А теперь и Настя.
Я открыла холодильник. Там лежала кастрюля с борщом, который я варила вчера. Контейнер с котлетами. Нарезанный хлеб в пакете. Всё это я готовила на троих. По привычке.
И тут до меня дошло.
Готовить больше не на кого.
То есть – на двоих. На нас с Виктором. Но это совсем другое. Это не то же самое, что готовить для семьи. Для детей. Для тех, кто придёт вечером голодный, кто скажет «мам, а что на ужин?», кто будет сидеть за столом и рассказывать про свой день.
Виктор не рассказывает. Он ест молча, смотрит телевизор и уходит к себе.
Я закрыла холодильник и села за стол. Просто села. Руки лежали на клеёнке, которую я купила ещё весной – с маленькими ромашками по краям. Настя тогда сказала: «Мам, ну что за вкус у тебя, это же для бабушек». А я ответила: «Ну так я и есть почти бабушка». Мы посмеялись.
Тишина давила на уши. Где-то далеко, в комнате, бубнил телевизор. Но здесь, на кухне, было тихо. Так тихо, что я слышала, как тикают часы на стене. Раньше я их не замечала.
Раньше здесь всегда кто-то был.
***
Ужинали мы в семь.
Я разогрела борщ, достала хлеб, поставила тарелки. Виктор пришёл, сел на своё место. Включил маленький телевизор, который стоит на холодильнике – специально для кухни, чтобы не пропускать новости.
Ели молча.
Я смотрела на мужа и пыталась вспомнить, когда мы последний раз разговаривали. Не про деньги, не про работу, не про детей – а просто так. О чём-то своём. О нас.
Не вспомнила.
– Вкусно, – сказал Виктор, когда доел.
– Спасибо.
Он отнёс тарелку в раковину и ушёл. Я осталась убирать со стола.
Потом мыла посуду и думала: а о чём нам говорить? Все наши разговоры последние годы были про детей. Лёша сдаёт экзамены. Насте нужны деньги на курсы. Лёша нашёл работу. Настя познакомилась с мальчиком. Лёша женится. Настя заканчивает институт.
Дети, дети, дети.
А теперь?
Я вытерла руки полотенцем и пошла в комнату. Виктор сидел в кресле, смотрел какой-то фильм. Я села на диван, взяла телефон. Полистала новости. Потом положила телефон и просто сидела.
Он не обернулся.
В девять я сказала:
– Пойду спать. Устала что-то.
– Угу, – ответил он.
Я легла и долго не могла уснуть. Лежала, смотрела в потолок и думала о том, что завтра будет такой же день. И послезавтра. И через неделю. Мы с Виктором будем есть, смотреть телевизор и молчать. Каждый в своём углу. Каждый сам по себе.
Двадцать семь лет вместе.
Когда мы успели стать соседями?
***
На следующий день я убирала комнату Насти.
Она забрала почти всё – одежду, книги, ноутбук. Осталась мебель: кровать, шкаф, письменный стол. И ещё мелочи, которые она не стала брать. Плюшевый медведь на полке – я подарила ей на десятилетие. Фотография в рамке – мы втроём на море, Насте там лет двенадцать, она в смешной панаме и улыбается во весь рот. Лёша тогда не поехал, остался в лагере. Коробка с какими-то открытками.
Я взяла фотографию и села на кровать.
На снимке всё было просто и понятно. Семья. Мама, папа, дочка. Виктор тогда ещё улыбался. Обнимал меня за плечи. Мы были загорелые, счастливые, немного уставшие от жары. Настя держала в руках надувной круг с дельфином.
Это было десять лет назад.
Целая жизнь.
Я провела пальцем по стеклу. Пыль. Надо протереть. Потом поставила фотографию обратно и начала убирать. Пропылесосила ковёр, протёрла полки, застелила кровать чистым бельём. Зачем – не знаю. Настя приедет не скоро. Может, на Новый год. Может, позже.
Но мне нужно было что-то делать. Руками. Чтобы не думать.
Не помогло.
Когда я закончила, комната выглядела как гостиничный номер. Чистая, пустая, безликая. Ничего личного. Ничего живого.
Я закрыла дверь и пошла на кухню. Налила себе чай, села у окна. За окном был обычный воскресный день. Дети играли на площадке, кто-то выгуливал собаку, проехала машина. Всё как всегда.
Только внутри что-то изменилось.
***
К вечеру позвонила Настя.
– Мам, привет! Доехала нормально, всё хорошо. Квартира маленькая, но уютная. Света уже разложила вещи, мы сейчас будем пиццу заказывать. Как вы там?
– Нормально, – сказала я. – Убралась у тебя в комнате.
– Ой, мам, ну зачем. Я же приеду ещё.
– Знаю. Просто так.
Мы поговорили минут десять. Настя рассказывала про квартиру, про соседей, про то, что завтра пойдёт знакомиться с новым начальником. Голос у неё был весёлый, взволнованный. Она начинала новую жизнь и радовалась этому.
А я слушала и думала: вот оно. Вот то, чего я боялась все эти годы. Дети выросли и уехали. Это правильно, это нормально, это так и должно быть. Но от этого не легче.
– Ладно, мам, побегу. Целую! Папе привет передавай.
– Передам. Пока, доченька.
Я положила трубку и пошла к Виктору.
– Настя звонила. Доехала хорошо. Передаёт привет.
– Угу, – сказал он, не отрываясь от телевизора. – Хорошо.
Я постояла в дверях. Хотела что-то сказать. Не знала, что именно. Потом развернулась и ушла.
***
Ужин в тот вечер был такой же, как вчера.
Борщ, хлеб, молчание. Виктор ел и смотрел новости. Я ела и смотрела на него.
Широкие плечи – когда-то я любила класть на них голову. Теперь они немного сутулые, но всё ещё крепкие. Очки в тонкой оправе – появились года три назад, он долго сопротивлялся, говорил, что видит нормально. Руки большие, с короткими пальцами – руки рабочего человека, инженера, который всю жизнь что-то чинил, строил, делал.
Я знала эти руки. Знала эти плечи. Знала каждую морщинку на его лице.
И при этом – не знала его.
Когда мы последний раз говорили о чём-то важном? О мечтах, о планах, о том, чего хотим от жизни? Я не помнила. Может быть, никогда. Может быть, у нас и не было таких разговоров. Всё всегда было про быт, про детей, про деньги.
– Витя, – сказала я.
Он поднял глаза.
– А?
– Ничего. Просто так.
Он пожал плечами и отвернулся к экрану.
Я хотела спросить: ты помнишь, как мы познакомились? Помнишь то кафе на набережной, где ты пролил кофе мне на платье и потом извинялся полчаса? Помнишь, как мы гуляли всю ночь и ты рассказывал мне про свою работу, про завод, про то, как хочешь стать главным инженером?
Но не спросила.
Побоялась, что он не вспомнит. Или вспомнит, но это ничего не изменит.
После ужина я мыла посуду и плакала. Тихо, чтобы он не услышал. Слёзы капали в раковину и смешивались с мыльной водой. Я не знала, почему плачу. То ли из-за Насти, то ли из-за себя, то ли из-за нас с Виктором.
Наверное, из-за всего сразу.
Потом вытерла лицо, убрала посуду и пошла в комнату.
Виктор сидел в кресле. Телевизор работал.
Я села на диван и смотрела на мужа. На человека, с которым прожила двадцать семь лет. С которым вырастила двоих детей. С которым пережила всё – и хорошее, и плохое.
И вдруг поняла.
Я не знаю этого человека.
Двадцать семь лет рядом – и не знаю. Не знаю, о чём он думает, когда молчит. Не знаю, чего он хочет от жизни. Не знаю, счастлив он или нет.
А он?
Знает ли он меня?
---
Той ночью я не могла уснуть. Лежала и думала – когда мы перестали разговаривать? Когда стали просто соседями?
И ещё я думала о том разговоре, который случится через неделю. О том, как Виктор скажет мне то, чего не говорил никогда.
Продолжение – часть 2.
Подпишитесь, чтобы не пропустить другие рассказы.
---
P.S. Это художественный рассказ, основанный на типичных ситуациях, которыми делятся женщины в комментариях и письмах. Имена и детали изменены. Психологи называют такое состояние «синдром пустого гнезда» – и через него проходят многие пары после 20-25 лет брака.
Читайте также другие наши статьи: