ГЛАВА 2: Чужие люди
Прошла неделя.
Ничего не изменилось. Утром Виктор вставал в шесть, завтракал один и уходил на работу. Я вставала в семь, пила кофе на пустой кухне и ехала в свою поликлинику. Вечером мы ужинали, смотрели телевизор и ложились спать. Каждый на своей стороне кровати.
Мы почти не разговаривали.
То есть разговаривали, конечно. «Хлеб купи». «Завтра дождь обещают». «Свет в коридоре опять мигает, надо посмотреть». Бытовые фразы, которые можно сказать соседу. Или незнакомому человеку в очереди.
Настя звонила через день. Рассказывала про работу, про подругу Свету, про то, как они ходили в кино. Голос у неё был счастливый. Она жила своей жизнью и радовалась ей.
А я слушала и завидовала.
Не ей – её способности радоваться. Начинать что-то новое. Верить, что впереди будет хорошо.
У меня такой веры не осталось.
***
В среду на работе мы пили чай с Тамарой.
Тамара – моя коллега, сидим в одном кабинете уже пятнадцать лет. Она старше меня на три года, у неё двое взрослых сыновей, оба давно живут отдельно. И ещё у неё нет мужа. Развелась четыре года назад.
– Как там Настя? – спросила она, размешивая сахар.
– Хорошо. Устроилась, работает. Довольна.
– Молодец девочка. А ты как?
Я пожала плечами.
– Нормально.
Тамара посмотрела на меня внимательно. Мы знали друг друга слишком давно, чтобы врать.
– Пусто в квартире, да?
Я кивнула.
– Знакомо, – сказала она. – Когда Димка уехал, я первый месяц не знала, куда себя деть. Готовлю ужин – а есть некому. Убираю квартиру – а она и так чистая. Сижу вечером – и тишина. Только часы тикают.
– Да, – сказала я. – Именно так.
Тамара отпила чай и помолчала.
– А с Виктором как?
Вопрос был простой. И страшный.
– Никак, – ответила я. – Живём. Едим. Спим. Разговариваем про погоду.
– Понятно.
Она сказала это так, будто действительно понимала. И я вдруг поняла, что она понимает. Потому что сама через это прошла.
– Том, – сказала я, – а почему вы с Сергеем развелись?
Она не удивилась вопросу. Только вздохнула.
– Потому что оказалось, что нас ничего не связывает. Дети выросли, уехали. И мы посмотрели друг на друга – и поняли, что чужие люди. Что все эти годы мы жили не друг с другом, а рядом. Параллельно.
– И что, нельзя было это исправить?
– Может, и можно было. Но мы не захотели. Или не смогли. Не знаю.
Она допила чай и встала.
– Галь, я тебе одно скажу. Если чувствуешь, что что-то не так – говори. Не молчи. Молчание – это яд. Оно убивает медленно, но верно.
Я смотрела ей вслед и думала: а мы с Виктором? Мы тоже чужие? Или ещё нет?
И поняла, что не знаю ответа.
***
В тот вечер я попыталась поговорить.
Мы сидели на кухне, ужинали. Виктор смотрел новости по маленькому телевизору на холодильнике. Я смотрела на него и собиралась с духом.
– Вить, – сказала я наконец.
– М?
– Можешь выключить телевизор? На минуту.
Он посмотрел на меня с удивлением. Но выключил.
– Что случилось?
– Ничего не случилось. Я просто хочу поговорить.
– О чём?
– О нас.
Он нахмурился. Я видела, как напряглись его плечи. Как он отодвинул тарелку.
– А что о нас говорить?
– Ну... как мы живём. Что дальше. Ты вообще думал об этом?
Он помолчал.
– Живём нормально. Что не так-то?
– Нормально? Вить, мы же почти не разговариваем. Приходим домой – и каждый в своём углу. Ты в кресле с телевизором, я на кухне или с телефоном. Мы как соседи по коммуналке.
– И что ты предлагаешь?
Голос у него стал жёстче. Я чувствовала, что он закрывается. Строит стену.
– Я не знаю, что предлагаю. Просто хочу понять – тебя это устраивает? Так жить?
– А как надо жить? – спросил он. – Ты скажи – как надо? Я работаю, деньги приношу. Не пью, не гуляю. Что ещё?
– Витя, я не об этом...
– А о чём тогда?
Он встал из-за стола. Резко. Тарелка звякнула о стакан.
– Я не понимаю, чего ты хочешь. Всё было нормально – дети росли, мы работали. Теперь дети выросли. Что изменилось-то?
– Всё изменилось, – сказала я тихо. – Всё.
Но он уже уходил. Я слышала, как он прошёл в комнату. Как скрипнуло кресло. Как включился телевизор.
Разговор закончился, не начавшись.
***
Следующие дни были ещё хуже.
Мы почти не разговаривали. Виктор приходил с работы, ел, уходил к себе. Я сидела на кухне, смотрела в окно и думала. Много думала.
О нас. О нашей жизни. О том, как мы дошли до этого.
Двадцать семь лет назад всё было по-другому. Мы смеялись, разговаривали до утра, строили планы. Виктор рассказывал про завод, про свои идеи, про то, как хочет сделать карьеру. Я рассказывала про институт, про подруг, про свои маленькие мечты. Мы были молодые и верили, что впереди – целая жизнь.
Она и была – целая жизнь. Только прошла как-то мимо.
Когда мы перестали разговаривать? Когда родился Лёша? Или позже, когда появилась Настя и времени не стало совсем? Или ещё позже, когда дети пошли в школу и все разговоры свелись к «уроки сделал?» и «родительское собрание в четверг»?
Я не помнила. Не могла найти ту точку, где мы свернули не туда. Может, её и не было – одной точки. Может, это происходило постепенно, день за днём, год за годом. Маленькие молчания, которые складывались в большую тишину.
Тамара была права. Молчание – это яд.
И мы им отравились.
***
В субботу вечером я не выдержала.
Мы сидели в комнате. Виктор в кресле, я на диване. Телевизор бубнил какой-то сериал. За окном темнело. Обычный вечер, как сотни других.
И вдруг я заплакала.
Не знаю почему. Просто сидела, смотрела на экран, ничего не видела – и по щекам потекли слёзы. Тихо, без звука. Я даже не сразу поняла, что плачу.
Виктор обернулся. Увидел.
– Галь... Ты чего?
Я не ответила. Не могла. Слёзы душили, горло сжалось. Я закрыла лицо руками и плакала – впервые за много лет. При нём.
Он встал. Подошёл. Сел рядом на диван.
– Галя. Ну что ты. Что случилось?
– Ничего, – выдавила я сквозь слёзы. – Всё нормально.
– Какое нормально? Ты ревёшь.
Он не обнял меня. Просто сидел рядом и смотрел. Растерянный, напуганный. Виктор не умел обращаться со слезами. Никогда не умел.
– Я не знаю, как дальше, – сказала я. – Не знаю, Вить. Мы с тобой... мы как чужие. Живём в одной квартире, спим в одной кровати – и я тебя не знаю. И ты меня не знаешь. И мне от этого так плохо, что я не могу.
Он молчал.
– Скажи что-нибудь, – попросила я. – Пожалуйста.
– Я не знаю, что сказать.
– Хоть что-нибудь. Правду. Тебе... тебе вообще есть до меня дело? Или тебе всё равно?
Он отвернулся. Посмотрел в окно. Потом сказал – тихо, почти шёпотом:
– Не всё равно.
– Тогда почему? Почему мы так живём?
– Не знаю. Привыкли, наверное.
– К чему привыкли? К тому, что чужие?
Он снова замолчал. Я вытерла слёзы и ждала. Минута, две, три. Тишина давила на уши.
– Я думал, тебе так нормально, – сказал он наконец. – Ты же никогда не жаловалась. Дети, работа, дом – всё крутилось. Я думал, тебе и так хорошо. Что тебе ничего от меня не нужно.
Я смотрела на него и не верила своим ушам.
– Не нужно? Витя, ты мой муж. Как мне может быть от тебя ничего не нужно?
– Ну... Ты же справлялась. Со всем. Сама.
– Потому что ты не помогал!
– Я работал.
– И я работала. И ещё готовила, убирала, детей растила. А ты приходил, ужинал и садился к телевизору.
Он опустил голову.
– Я не знал, что тебе нужна помощь. Ты не говорила.
– А ты не спрашивал.
Мы сидели рядом и молчали. Но это было другое молчание. Не глухое, не мёртвое. Живое. Между нами что-то происходило – впервые за много лет.
– Помнишь, – сказала я, – когда Настя уезжала, ты сказал «ну вот и всё»?
– Помню.
– Как ты это сказал? Я тогда не поняла. С облегчением? Что дети наконец выросли и можно отдохнуть?
Он покачал головой.
– Нет. Не с облегчением.
– А как?
Он помолчал.
– Я испугался, Галь. Понял, что теперь мы одни. И не знаю, что с этим делать. Столько лет было понятно – работать, зарабатывать, детей поднимать. А теперь? Для чего всё?
Я смотрела на него – и видела не того Виктора, которого знала последние годы. Не молчаливого, закрытого, чужого. Другого. Того, который тоже боялся. Тоже не знал, как жить дальше.
– Я тоже испугалась, – сказала я тихо.
– Знаю.
– Откуда?
– Вижу. Ты плачешь. Ты никогда не плакала. Ну, почти никогда.
Мы посмотрели друг на друга. Впервые за долгое время – по-настоящему посмотрели. Не мимо, не сквозь. В глаза.
– И что нам делать? – спросила я.
Он не ответил сразу. Встал, прошёлся по комнате. Выключил телевизор – сам, без просьбы. Вернулся, сел обратно.
– Не знаю, – сказал он. – Но так, как было – нельзя. Ты права. Мы как соседи.
– Тамара с мужем развелись, – сказала я. – После того как дети уехали. Говорит – поняли, что чужие.
– Мы тоже чужие?
– Не знаю. Может быть.
Он помолчал.
– Не хочу, – сказал он вдруг.
– Чего не хочешь?
– Разводиться. Не хочу.
Я почувствовала, как что-то дрогнуло внутри. Маленькая искра в темноте.
– Я тоже не хочу.
– Тогда... – он запнулся. – Тогда надо что-то менять. Как-то по-другому.
– Как?
Он молчал долго. Я уже думала, что он не ответит. Что снова уйдёт в себя, закроется, и всё останется как было.
Но он ответил.
– Давай попробуем, – сказал он. – Заново.
Я не поняла.
– Что заново?
– Познакомиться. Как тогда. Ты и я. Без детей, без работы, без всего этого.
Он смотрел не на меня – куда-то в сторону, в стену. Как будто стеснялся своих слов.
– Давай сходим куда-нибудь. Как раньше. Помнишь, мы ходили в то кафе на набережной? Где я тебе кофе на платье пролил?
Я помнила. Конечно, помнила.
– Оно, наверное, уже закрылось, – сказала я.
– Может, и нет. Можно проверить.
Он повернулся ко мне. В глазах было что-то, чего я давно не видела. Надежда? Страх? И то, и другое?
– Ну так что? Сходим?
Я не знала, что ответить. Слишком много всего – слёзы, разговор, его слова. Слишком неожиданно.
Но я кивнула.
– Сходим.
---
Он предложил – познакомиться заново. Как двадцать семь лет назад. И я согласилась.
Что из этого вышло – в третьей, финальной части (опубликую завтра в 08:00). Подпишитесь, чтобы не пропустить.
---
P.S. Это художественный рассказ, основанный на типичных ситуациях, которыми делятся женщины в комментариях и письмах. Имена и детали изменены. Психологи называют такое состояние «синдром пустого гнезда» – и через него проходят многие пары после 20-25 лет брака.
Читайте также другие наши статьи: