Инга смотрела на меня так, будто я принесла в дом грязь на подошвах.
— Ой, да ладно тебе, Марина! — всплеснула она руками. — Это что вообще на тебе? Звонил в двухтысячном, просил вернуть куртку.
Гости засмеялись. Не все. Но достаточно.
Я стояла в прихожей у свекрови в своём старом тёмно-синем пуховике. Я ношу его уже двенадцать лет. Он тёплый. Удобный. А ещё он напоминает мне о тех временах, когда у меня не было денег даже на такси до метро.
— Инга, — голос свекрови прозвучал как удар хлыста. — Закрой рот.
Все замолчали.
Анна Петровна никогда так не разговаривала с невестками. Никогда. За пятнадцать лет, что я её знаю.
Инга побледнела. Открыла рот — и закрыла.
— Марина, садись рядом со мной, — свекровь указала на стул. — Инга, подвинься.
Я сняла пуховик. Повесила на крючок. Руки немного дрожали.
Алексей сжал мою ладонь под столом. Но в этот раз он не промолчал.
— Инга, — негромко сказал он, — если ты ещё раз так заговоришь с моей женой, мы уйдём. И больше не придём.
Григорий, муж Инги, подавился хлебом.
Это было три недели назад. Семейный ужин у Анны Петровны. И я до сих пор не понимаю, что тогда изменилось.
Весь вечер я вспоминала прошлые годы. Как Инга спрашивала меня о зарплате. Как смеялась над нашей съёмной квартирой. Как намекала, что Алексей мог бы жениться на ком-то «получше».
И как все молчали.
Алексей молчал: «Давай не будем, Марин, она просто такая». Свекровь не вмешивалась — поджимала губы, но сохраняла нейтралитет. Григорий кивал: «Инга права, Инга права».
А я молчала громче всех.
Десять лет.
После того ужина мы ехали домой. Алексей вёл машину и молчал. Но это было другое молчание. Тяжёлое.
— Ты злишься, — сказала я.
— Не на тебя.
— На Ингу?
Он не ответил. Сжал руль так, что побелели костяшки пальцев.
— На себя, — сказал он наконец. — Десять лет я позволял ей так с тобой разговаривать. Десять лет я говорил: «Не обращай внимания». А ты обращала. Каждый раз.
Я повернулась к нему.
— Лёш...
— Я видел твоё лицо, когда она смеялась над пуховиком. — Он не отрывал взгляда от дороги. — Ты выглядела так, будто тебя ударили.
Я молчала. Потому что он был прав.
— Больше такого не будет, — сказал он. — Я не знаю, как именно. Но не будет.
На следующий день Алексей пришёл домой раньше обычного. В руках — конверт.
— Что это?
— Приглашение на юбилей Инги. Сорок лет. Ресторан «Метрополь». — Он положил конверт на стол. — Мы идём.
Я подняла брови.
— После всего?
— Именно после всего.
— Лёша, я не хочу...»
— Марина, — он сел напротив. Взял меня за руки. — Ты шесть лет занимаешь должность финансового директора. Ты зарабатываешь в пять раз больше Григория с его дурацкими пятнадцатью процентами. У тебя в гараже стоит «Лексус», на котором ты ни разу не ездила при моей семье.
Я отвела взгляд.
— Это не важно.
— Это важно, — он наклонился ближе. — Ты прячешься. Уже шесть лет. Носишь старый пуховик, хотя могла бы купить любую шубу. Паркуешься за углом. Говоришь, что работаешь «в офисе».
— Я не хочу хвастаться.
— Это не хвастовство. Это правда. — Он помолчал. — Инга всё это время унижала тебя, потому что думала, что ты никто. Пора ей узнать, кто ты на самом деле.
Я смотрела на него. Это был не тот Алексей, которого я знала. Не тихий. Не избегающий конфликтов.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно серьёзно.
Я не хотела идти. Правда не хотела.
Месть — это не моё. Тем более доказывать что-то Инге. Мне хватает доказательств на работе. Каждый квартальный отчёт. Каждое совещание с акционерами. Каждый контракт, который я заключаю.
Но Алексей...
Он изменился после того ужина. Стал чаще звонить матери. Рассказал ей про шубу, про план. Разговаривал с Григорием — о чём, не знаю. Что-то готовил.
За неделю до юбилея он пришёл домой с коробкой.
— Это тебе.
Я открыла. Внутри лежала шуба. Норковая. Цвета горького шоколада.
— Лёша...
— Это не подарок, — улыбнулся он. — Это боевой костюм.
Я засмеялась. Впервые за три недели я по-настоящему рассмеялась.
— Ты сумасшедший.
— Возможно. — Он обнял меня. — Но я хочу увидеть лицо Инги. Хоть раз. Хотя бы раз.
Накануне юбилея позвонила свекровь.
— Марина, — сказала она без предисловий. — Я знаю, что вы с Лёшей что-то задумали.
Я замерла.
— Анна Петровна, я...
— Не оправдывайся, — её голос был спокоен. — Лёша рассказал мне о твоей должности три года назад. Попросил молчать. Я молчала.
— Почему?
— Потому что это было твоё решение. — Она помолчала. — Но теперь я хочу кое-что сказать. Инга — жена моего сына. Я терпела её выходки, потому что она член семьи. Но ты тоже член семьи, Марина. И ты достаточно натерпелась.
Я не знала, что ответить.
— Завтра, — продолжила свекровь, — надень эту шубу. Приезжай на своей машине. И когда Инга спросит «откуда», не отвечай.
— Не отвечать?
— Пусть сама догадается. Так будет больнее.
Она повесила трубку.
Я стояла с телефоном в руке и думала: да знаю ли я вообще эту семью?
В «Метрополь» мы приехали вовремя. Алексей вёл мой «Лексус» — сам предложил, чтобы я вышла через пассажирскую дверь. «Так эффектнее», — сказал он.
Швейцар открыл дверь. Я вышла.
Шуба мягко легла на плечи. Серьги — бриллианты, подарок от компании — отражали свет люстры. Сумка Hermès висела на сгибе локтя.
В холле стояла Инга.
Красное платье. Идеальный маникюр. Улыбка именинницы.
И тут она увидела меня.
Улыбка исчезла не сразу. Сначала дрогнула. Потом застыла. Потом — медленно, как тающий воск, — сползла с лица.
— Марина?
Я подошла ближе.
— С юбилеем, Инга.
Она смотрела на шубу. На серьги. На сумку. На Алексея, который стоял рядом с видом человека, выигравшего в лотерею.
— Это... — Инга сглотнула. — Откуда?
Я вспомнила слова свекрови. Не отвечай.
— Пойдём, Лёша, — сказала я. — Гости ждут.
И прошла мимо неё в зал.
Следующие два часа были странными.
Инга избегала меня. Произносила тосты, смеялась, обнимала гостей, но её взгляд то и дело возвращался к нашему столику. И каждый раз, когда наши глаза встречались, она первая отводила взгляд.
Григорий подошёл к Алексею в середине вечера.
— Лёха, — тихо сказал он, — это правда? Насчет Марины?
— Что именно?
— Ну... — Григорий замялся. — Инга говорит, что это всё напоказ. Что вы взяли в аренду...
Алексей достал телефон. Открыл что-то. Показал брату.
Я не видела, что именно. Но лицо Григория вытянулось.
— Это... это её зарплата?
— Годовой бонус, — поправил Алексей. — Зарплата отдельно.
Григорий молча вернулся к жене.
Через пять минут Инга вышла из зала. Вернулась с красными глазами.
Ближе к концу вечера ко мне подсела свекровь.
— Ну как? — спросила она.
— Странно.
— Странно — это как?
Я задумалась.
— Я ждала удовлетворения. Что мне будет приятно. Что это... не знаю, что-то закроет.
— И?
— И ничего. — Я посмотрела на Ингу, которая делала вид, что веселится. — Мне её даже немного жаль.
Свекровь хмыкнула.
— Не жалей. Она это заслужила.
— Может быть. Но мне от этого не легче.
Анна Петровна помолчала. Потом положила руку мне на плечо.
— Знаешь, что я поняла за шестьдесят семь лет?
— Что?
— Месть — это не про другого человека. Это про себя. Ты сегодня наказала не Ингу. Ты доказала себе, что можешь постоять за себя. — Она встала. — Остальное неважно.
Мы ехали домой. Алексей был доволен — это читалось в каждом его жесте.
— Ты видела её лицо? — он покачал головой. — Видела, как она позеленела?
— Видела.
— А как Гриша побежал ей рассказывать?
— Видела.
Он покосился на меня.
— Ты не рада.
Это был не вопрос.
— Я... — я подбирала слова. — Я рада, что ты это сделал. Рада, что ты изменился. Что перестал молчать.
— Но?
— Но мне не нужно было доказывать Инге, сколько я зарабатываю. Мне вообще ничего от неё не нужно.
Алексей остановился на светофоре.
— Тогда зачем ты согласилась?
Хороший вопрос.
— Ради тебя, — сказала я. — Ты так этого хотел. Так долго молчал, а потом — сорвался. Я не могла тебе отказать.
Он повернулся ко мне.
— Марин...»
— И знаешь что? — я улыбнулась. — Я не жалею. Не из-за Инги. Из-за тебя. Я впервые за всё это время увидела, что тебе не всё равно.
Светофор переключился. Но Алексей не тронулся с места.
— Мне никогда не было всё равно, — тихо сказал он. — Просто я идиот, которому понадобилось столько времени, чтобы это показать.
Сзади посигналили. Он поехал.
Дома я повесила шубу в шкаф. Достала пуховик.
Старый. Потрёпанный. Знакомый до последнего шва.
Я купила его в первую зиму после свадьбы. Тогда мы с Алексеем делили одну порцию обеда на двоих. Я целый месяц откладывала деньги, чтобы купить хоть что-то тёплое.
Этот пуховик помнит всё. Мои ночи за отчётами. Собеседования, на которых мне говорили «мы перезвоним», но так и не перезванивали. Первый рабочий день в должности директора — я тогда так тряслась, что не могла застегнуть молнию.
— Ты куда? — Алексей вышел из кухни.
— Вынесу мусор.
— В пуховике?
— А в чём ещё.
Он подошёл ближе. Обнял меня — прямо в этом старом пуховике.
— Спасибо, — сказал он.
— За что?
— За то, что терпела. Меня, Ингу, всех. За то, что не ушла, когда я был идиотом.
Я уткнулась лбом ему в плечо.
— Ты не был идиотом. Просто... туго соображал.
Он засмеялся.
Я вышла на лестничную клетку. Гудел мусоропровод. За окном падал снег — первый в этом году.
Пуховик согревал.
Я думала о сегодняшнем вечере. О лице Инги. О словах свекрови. О том, как Алексей сжимал мою руку в машине.
Месть — странная штука. Она не принесла мне удовлетворения. Но принесла кое-что другое.
Я увидела, что меня любят. Что за меня готовы сражаться. Что моё молчание все эти годы было не мудростью, а страхом.
И этот страх закончился.
Не потому, что Инга узнала правду. А потому, что я наконец позволила себе быть собой.
Шуба пусть висит в шкафу. Может, ещё надену. А может, и нет.
А пуховик...
Я погладила рукав.
Пуховик останется. Он — часть меня. Той меня, которая начинала с нуля. Той меня, которая не сдавалась. Той меня, которая сейчас стоит на лестничной клетке в минус пятнадцать и улыбается.
Некоторые вещи не нужно менять.
Некоторых людей нужно менять.
И хорошо, когда они меняются сами.
А как думаете вы: правильно ли поступил Алексей, заставив Марину пойти на юбилей? Или это была его месть, а не её, и он не имел права решать за жену?
Пишите в комментариях — интересно узнать ваше мнение.
Подписывайтесь на канал, чтобы не пропустить новые истории!