Я вдруг понял, почему ненавижу картон. Тот специфический запах влажного картона, смешанный с пылью. Именно так пахло в моей новой мастерской, когда я распаковывал станки. И вот сейчас, вытирая руки об тряпку, я уловил этот запах снова. Он почему-то выдернул меня из сегодняшнего дня и швырнул прямиком в то утро. Не в драму, нет. В предвкушение. В ту самую секунду, когда я ещё ничего не знал и был счастлив.
Стоя на крыльце дачи Лехи, я потягивал кофе из термоса и думал: «Чёрт, а ведь жизнь-то налаживается». Солнце, сосны, тишина. Леха, мой друг, отдал ключи на неделю: «Лови, Антон, перезагрузись. У тебя лицо, как у человека, который месяц ел только офисный ламинат». Я засмеялся тогда. Истинная правда.
Первым звонком стал не голос. А лодка. На воде качалась не Лехина ржавая «Казанка», а новая, резиновая, с мотором «Хонда». Я тогда подумал: «Леха разбогател, не иначе». Подошёл ближе к воде — и услышал их.
— …а я говорю, нельзя же так клиентов называть, даже мысленно! — её голос, сдавленный смехом.
— Можно, если они идиоты. Проверено, — ответил мужской голос, спокойный, бархатный.
Я замер. Знакомый тембр резанул по нервам, как стеклом. Я выглянул из-за кустов.
На причале сидела Марина. Моя жена. В тех самых потрёпанных джинсах, которые я терпеть не мог, и в моём старом свитере. Рядом — какой-то мужик. Они чистили рыбу. Процедура, на которую она у меня дома смотрела с брезгливостью, как на казнь.
— Фу, Антон, зачем ты это принёс в раковину, у неё же глаза…
— Это же окунь, у него всегда такие глаза.
— Выкинь, пожалуйста. Мерзко.
А тут она сама, с ножом в руке, и смеётся, пока тот тип вынимает у рыбы потроха.
Меня не захлестнула ярость. Меня сковал паралич какого-то абсурдного интереса. Как будто я смотрел сериал про другого человека, который был очень похож на мою жену. Я сел на землю, за ствол старой ольхи, и наблюдал.
Она сказала что-то, что я не расслышал. Он вытер руку о брюки и нежно, совсем неловким жестом, убрал ей со лба прядь волос. У неё на щеке осталась маленькая чешуйка, блестевшая на солнце. Она не отстранилась. Она продолжила смотреть на него и улыбаться. Эта улыбка… Я её не видел сто лет. Расслабленная, до глаз. Не та напряжённая, вымученная улыбка, которую она дарила мне последнее время.
Вот что было первым ударом. Не факт измены. А этот блеск чешуи на её щеке и то, что ей было всё равно.
Они закончили, сложили рыбу в ведёрко, сели в лодку и отчалили. Когда мотор затарахтел, я наконец смог пошевелиться. Первой мыслью было полезть в дом и всё разнести. Второй — позвонить ей и сказать: «Привет. Как презентация?» Третьей, которая и победила, было позвонить Лехе.
Он поднял трубку на втором гудке. На фоне слышались голоса детей.
— Ну что, отшельник? Клёв как?
— Лех, — голос у меня был странно хриплым. — Кто ещё на даче?
Пауза. Слишком долгая.
— В смысле? Никто. Ты что, кого-то видел?
— Марину вижу. С каким-то мужиком. В твоей лодке.
Тишина. Потом сдавленное: «Ё-моё…». И ещё одна пауза.
— Это… Это, наверное, Виктор. Он… у него ключ. Он мой… ну, партнёр по проекту. Но чтоб с Мариной… Антон, я честно, в душе не…
— Виктор, — перебил я. — Банкир? С бородкой?
— Ну да… Слушай, я сейчас…
— Не надо. Всё. Понял.
Я бросил трубку. Сидел и смотрел на озеро. В голове вертелась одна дурацкая мысль: «Интересно, они эту рыбу пожарить собираются или уху?» И почему-то это было невыносимо.
Они вернулись через два часа. Я всё это время сидел на том же месте. Я не планировал сцен. Я просто ждал.
Они вылезли из лодки, стали собирать вещи. Я встал и вышел на открытое пространство. Они заметили меня не сразу. Первой обернулась Марина. У неё в руках было то самое ведёрко с рыбой.
Её лицо не исказилось ужасом. Оно… опустело. Все эмоции сбежали, осталась только бледная маска. Виктор обернулся следом. Он сначала не понял, потом сообразил. Видно было, как по его лицу проходит волна: лёгкое смущение, быстрая оценка ситуации, холодная собранность.
— Антон, — сказала Марина тихо. — Ты как…
— Да вот, рыбачу, — перебил я. — Без особого успеха. А ты? Как презентация?
Она опустила глаза. Виктор сделал шаг вперёд, поставив себя между нами. Жест рыцарский, глупый.
— Антон, давайте поговорим спокойно.
— О чём? — искренне спросил я. — О способах разделки окуня? Вижу, вы тут эксперты.
— Не надо так, — сказала Марина, и в её голосе появились знакомые мне стальные нотки. Тот самый тон, которым она говорила, когда я забывал вынести мусор.
— А как надо? Ты, Виктор, подскажи. Ты, я смотрю, знаешь, как надо.
Он не смутился. Смотрел на меня внимательно, как энтомолог на редкого жука.
— Мы не планировали, что вас встретим. Марина сказала, что вы в командировке.
— Ошибочка вышла, — сказал я. — А что вы планировали? Кроме рыбы. Хотя стоп, не отвечай. Дорогая, ты сама-то что планировала? Когда вчера мне шею целовала на пороге?
Она поставила ведро на землю. Рыба внутри глухо булькнула.
— Я планировала перестать врать, — выдохнула она. — Себе в первую очередь. Антон, мы же с тобой… Мы же уже не…
— Не что? — я заставил себя улыбнуться. — Не разговариваем? Не спим в одной комнате? Не радуем друг друга? Так это же этап, кризис! Это же надо работать! Я работал! Сидел и молча работал над тем, чтобы не мешать тебе уставать!
— Вот! — она всплеснула руками. — «Не мешать уставать»! Ты слышишь себя? Мы живём, чтобы не мешать друг другу уставать! Я с Викой могу просто сидеть и молчать, и это не тихий ужас, а отдых!
— Вика? — я фыркнул. — Уже Вика. Быстро. А я за семь лет так и остался Антоном. Вечно виноватым Антоном.
— Не надо истерики, — вступил Виктор. Его спокойный тон взбесил меня больше её крика.
— А ты кто такой, чтобы решать, что мне надо, а что нет? — я повернулся к нему. — Хозяин дачи? Нет, хозяин — Леха. Хозяин лодки? Тоже нет. Хозяин моей жены? Интересный вопрос. Марина, он твой хозяин?
— Заткнись! — крикнула она. — Ты всегда так! Вместо разговора — сарказм и попытка унизить! Я не выдержала, понимаешь? Просто не выдержала этой вечной твоей… правильности!
В её глазах стояли слёзы, но голос не дрожал. А у меня в голове зазвучал странный, посторонний голос: «Блин, а она ведь права. Совсем чуть-чуть, но права».
Я посмотрел на Виктора. Он молчал, изучая свои дорогие, но грязные сейчас ботинки.
— И что теперь? — спросил я, обращаясь уже к пространству между ними. — Поедете к нему? Рыбу жарить?
— Да, — твёрдо сказала Марина. — Поедем.
Она взяла ведро и свою сумку. Виктор кивнул мне, глупо и неловко, развёл руки, типа «я ни при чём», и пошёл к машине. Она пошла за ним, не оглядываясь.
И тут меня дёрнуло. Совсем по-дурацки.
— Марин!
Она обернулась.
— Рыбу на сковороде сначала обмакни в муку, а потом в яйцо. А то у тебя всегда пригорает.
Она смотрела на меня секунду, потом резко развернулась и села в машину. У Виктора что-то долго не заводилось. Потом они тронулись и уехали.
Я остался один. Подошёл к ведёрку, которое она забыла. Окуни смотрели на меня стеклянными глазами. Я взял ведро, отнёс к воде и вывалил рыбу обратно в озеро. Одного окуня пришлось откачивать — он уже был без сознания. В итоге поплыл.
Потом сел на причал. И только тогда пришло оно. Не горе. Какое-то странное, физическое чувство потери, как будто удалили какой-то орган, без которого вроде и прожить можно, но пустота на его месте ощутимая, весомая. И тишина. Но не густая, а… плоская. Как лист картона. Без объема.
Дальше были месяцы не разговоров «о главном», а бытового раздрая. Делёж книг («Забери своего Пелевина, я его не перевариваю»), посуды («Мне вот эти тарелки, мамины»), идиотских споров о том, кто забирает кота (забрал я, она сказала, что у Виктора аллергия). Леха звонил, извинялся какими-то заученными фразами, потом мы напились с ним в гараже, и он, рыдая, рассказал, что Виктор его кинул с деньгами в этом самом проекте. По иронии судьбы.
Сейчас, год спустя, я сижу в мастерской. Пахнет лаком, деревом и тем самым картоном. Я реставрирую старый комод. Работа требует терпения. Нужно сначала мягко разобрать то, что сгнило, не сломав целое. Потом подобрать новую деталь по старому контуру. Потом долго подгонять, шлифовать, чтобы не было зазора.
Я больше не думаю о том, права ли она. Это не имеет значения. Я думаю о том блеске чешуи на её щеке. Это было красиво. Искренне. И не для меня.
Вот и весь рассказ. Не о предательстве, а о том, как иногда нужно увидеть чужую, настоящую улыбку, чтобы понять, что свою ты подделывал уже очень давно.
А у вас был момент такой «чешуйки»? Не обязательно в отношениях. Может, на работе, в дружбе. Какая-то мелкая, irrelevant деталь, которая вдруг щёлкнула и показала всю картину без прикрас. Что вы сделали — стали выяснять отношения или, как герой с той рыбой, просто молча отпустили всё в воду?