Тимбилдинг должен был стать глотком свободы. Целый день вне офиса, картинг, возможно, даже пара бокалов пива. Вместо этого в шесть утра пришло шипящее письмо от HR: «Мероприятие переносится в связи с ухудшением погодных условий и предупреждением МЧС». Синоптики обещали ледяной дождь, способный парализовать город.
Весь отдел, включая меня, глухо роптал в общем чате. Два месяца подготовки, бронь, ожидание — к чёрту. Начальник, бодрый и неестественно весёлый, написал: «Не расстраиваемся! Командный дух можно укрепить и в стенах компании! В 10:00 жду всех в переговорке 301 на мозговой штурм по новому проекту «Вектор».
В десять утра я уже ненавидел проект «Вектор» всеми фибрами души. К двум часам дня ненависть достигла космических масштабов. Мой мозг, ожидавший адреналина на трассе, плавился от бесконечных слайдов и пустопорожних дискуссий. К трём небо, как и обещали, затянулось свинцом, и по окнам поползли первые грязные капли ледяного дождя. Начальник, увидев, как люди косились на стихию, махнул рукой:
— Ладно, героев не держим. Работу на удалёнке не отменяли. Всем осторожно по домам. Завтра — по графику.
Люди бросились к лифтам, как на эвакуацию. Я медленно собрал ноутбук. Ехать в эту погоду через полгорода в нашу пустую квартиру не хотелось категорически. И тут мне в голову пришла спасительная мысль: Лена.
Мы работали в одной IT-компании «Квант», но в разных вселенных: я — в отделе кибербезопасности на пятом этаже, она — в отделе маркетинга на восьмом. Часто пересекались только в столовой. Почему бы не заехать к ней, не переждать пик непогоды вместе, а потом, может, и рвануть домой в одной машине?
Лифт довёз меня до восьмого. Отдел маркетинга был царством стекла, хай-тека и лёгкого хаоса. Я заглянул в её open-space. Её рабочего места — аккуратного стола с фото нас в рамочке и кактусом — не было видно за высокой перегородкой.
— Извините, Лена Новикова не виделась? — спросил я у девушки с наушниками за соседним столом.
Та оторвалась от монитора, на секунду задумалась.
— Лена? Кажется, она ушла пораньше. Жалуется, что голова раскалывается. Час назад, наверное.
— Понятно, спасибо.
Час назад. Странно. Она ничего не писала. Я достал телефон, набрал её номер. Гудки уходили в пустоту, потом сбрасывались на голосовую почту. «Абонент временно недоступен». Возможно, в лифте, где нет связи. Или в метро.
Я уже развернулся было к лифтам, когда меня окликнул коллега из её отдела, Саня, с которым мы иногда курили вместе.
— Серега! Ты к нам?
— Да, Лену искал. Говорят, ушла.
— Ушла-то она ушла, — Саня понизил голос, — а вот карточкой не выходила, я на турникете дежурил. Может, уборщицам помогала, — он хмыкнул.
Меня будто слегка током ударило. Не выходила по карте. Значит, либо карта сломана (маловероятно), либо она всё ещё в офисе. А её телефон не доступен.
Я работал с системами безопасности. У меня, как у старшего специалиста, был административный доступ к логированию. Не к просмотру камер, это было строго, а к журналам событий: какая карта, когда и где приложилась. Сидеть и ждать, пока она появится, не хотелось. А ледяной дождь за окном лишь усиливал тревожное, зудящее чувство под ложечкой.
— Сань, у меня к тебе доступ в серверную есть? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне один патч на тестовом стенде проверить надо, а на пятый уже лень.
— Ключ у Маши на ресепшене, скажи, от Саньки с восьмого этажа. Только тихо там, а то наши айтишники нервные, как кошки.
Серверная комната на восьмом была тихим, прохладным убежищем. Туда иногда ходили отдохнуть от open-space, покурить втихаря (за что грозило увольнение) или просто побыть в тишине. Лена жаловалась, что её начальник, Дмитрий Валерьевич, вечно там «медитирует».
Я взял ключ у скучающей администраторши. Длинный коридор, заставленный коробками с рекламной продукцией, вёл к неприметной серой двери с жёлтой табличкой «КМ-8. Серверная. Посторонним вход воспрещён».
Я уже собирался приложить ключ, когда заметил, что дверь приоткрыта. На полсантиметра. Из щели лился тусклый свет и… звук. Сдавленный смех. Женский. Знакомый до мурашек.
Я замер. Кровь отхлынула от лица, прилившись к вискам. Рука сама потянулась к ручке. Я толкнул дверь ещё на несколько сантиметров, бесшумно.
Комната была полутемна, освещена только стойками с мигающими лампочками и настольной лампой на дальнем столике. В луже жёлтого света, в старом кожаном кресле, которое должно было стоять в кабинете начальника, сидел Дмитрий Валерьевич. Человек лет пятидесяти, с аккуратной сединой у висков и дорогими часами на запястье. И на коленях у него, обняв его за шею, сидела Лена. Моя жена. Её строгая офисная блузка была расстёгнута на две пуговицы больше, чем следовало. Его рука лежала у неё на боку, большой палец двигался, поглаживая ткань её юбки.
— …а он, дурак, поверил, что у меня мигрень, — говорила она тем томным, игривым голосом, который я слышал только в самые наши интимные моменты. — Сидит теперь, наверное, дома, котлеты мне готовит заботливые.
— Заботливый он у тебя, — усмехнулся Дмитрий Валерьевич, и его рука полезла выше. — Идиотский тимбилдинг его спас сегодня. Подарил нам целый час.
— Мало, — она надула губки, игриво ткнула его в нос. — Вечно мало. Хочу как в прошлый раз. Целую ночь.
Я стоял в тени, за стойкой с оборудованием. Мир сузился до этой картинки. Звук ледяного дождя, стучащего по металлическим рёбрам вентиляции на крыше, сливался с гулом серверов в один сплошной, давящий гул. Я не чувствовал ног. Не чувствовал рук. Только ледяную пустоту в груди и дикую, дикую ярость, которая поднималась откуда-то из желудка, обжигая горло.
Они целовались. Долго, смачно, как в дешёвом фильме. Он что-то шептал ей на ухо, и она смеялась. Этот смех — лёгкий, серебристый, счастливый — резал слух хуже всего.
Я не помню, как сделал шаг. Просто вышел из-за стойки. Стукнул ногой по металлическому основанию стойки. Громко.
Они вздрогнули, как на пружине. Лена буквально скатилась с его колен, едва удержавшись на ногах. Её лицо, секунду назад мягкое и расплывшееся от удовольствия, исказилось маской абсолютного, животного ужаса. Она увидела меня. Её губы беззвучно сложились в «о».
Дмитрий Валерьевич оправился быстрее. Он медленно, с преувеличенным спокойствием встал, застегнул пиджак.
— Сергей. Неожиданно. Мы здесь… обсуждали срочный пресс-релиз.
Голос мой нашёлся сам. Он прозвучал низко, хрипло, совершенно чужо.
— В таком виде? На коленях? Это новый корпоративный стандарт, Дмитрий Валерьевич? Обсуждение через задницу?
Лена ахнула. Начальник покраснел.
— Ты переходишь на личности. Успокойся.
— Я СПОКОЕН! — рёв вырвался наружу, эхом отозвавшись в металлическом улье серверной. — Я НАСТОЛЬКО СПОКОЕН, ЧТО СЕЙЧАС РАЗБЕРУ ЭТУ ХРЕНЬ НА ЗАПЧАСТИ! — я пнул ближайшую стойку. Она грохнула.
— Сергей, выйди, давай поговорим как мужчины, — сказал начальник, делая шаг вперёд, будто пытаясь заслонить собой Лену.
— МУЖЧИНЫ? — я захохотал. — ТЫ? МУЖЧИНА? Ты — жалкий шакал, который лапает подчинённых в серверной! А ты… — я повернулся к Лене. Она плакала, прижимая скомканную блузку к груди. — Ты. Все эти «мигрени». «Переработки». «Ужины с клиентами». Это было всё с ним? Всё?
— Сережа, я…
— Молчи! — я закричал так, что она вздрогнула и прижалась к стене. — Отвечай на вопрос! Долго? Как долго это продолжается?
— Ничего такого… я…
— ГОД! — выпалил Дмитрий Валерьевич, глядя на меня с каким-то внезапным вызовом. — Чуть больше года. И что ты сделаешь? Пойдёшь к HR? Я председатель комиссии по этике. Пойдёшь к жене? Она уже здесь. Позвонишь копам? Мы просто разговаривали в нерабочее время.
Его наглость была как удар по лицу. Он был прав. В этой комнате не было камер. Они «просто разговаривали».
Но я смотрел не на него. Я смотрел на Лену.
— Год. Наши с тобой планы на ребёнка. Наш отпуск на Бали. Ты лежала рядом со мной и думала о нём?
Она не отвечала. Рыдала.
— Я всё для тебя! — выдохнула она наконец. — Чтобы у нас всё было! Он помогает с проектами, с премиями! Ты же сам говорил, как важны связи!
— Связи? — я почувствовал, как земля уходит из-под ног. — ТЫ ПРОСТИТУИРУЕШЬСЯ ЗА ПРЕМИИ? ЗА ПРОЕКТЫ? Или тебе просто нравится, когда начальник трогает тебя за жопу в серверной, пока твой муж внизу пашет?
Дмитрий Валерьевич попытался вставить своё:
— Это взаимовыгодное…
Я развернулся и ударил кулаком по стойке рядом с его головой. Не по нему. По металлу. Глухой, звенящий удар заставил его отпрянуть.
— Следующая — в твою челюсть. И я объясню всем, что застал тебя за вандализмом серверного оборудования. Попробуй доказать обратное.
Он замолчал. Я снова к Лене.
— Собирайся. Мы едем домой. Прямо сейчас.
— Я… я не могу…
— МОЖЕШЬ. Или я начинаю ломать всё, до чего дотянусь, и разношу по этажу, какая ты на самом деле. Выбирай.
Она, всхлипывая, накинула пиджак, попыталась поправить волосы. Не глядя на начальника, она поплелась за мной к выходу. Я шёл последним, обернулся на пороге. Дмитрий Валерьевич стоял посреди комнаты, бледный, сжав кулаки.
— Заявление на увольнение, своё и её, жди завтра к десяти, — бросил я. — Без выходных, без отработок. И если хоть один слушок поползёт, у тебя на столе окажутся не только наши заявления, но и анонимка в совет директоров с очень подробным описанием твоих «методов управления персоналом». С примерами. Понял?
Он кивнул. Молча. Ненавидящим взглядом.
Мы ехали домой в ледяном дожде, в моей машине, в гробовой тишине. Она плакала у окна. Я сжимал руль так, что кости трещали. Каждый светофор, каждый поворот были пыткой. Дом. Наша квартира. Её крепость, которая оказалась фикцией.
Как только дверь закрылась, она попыталась заговорить.
— Сережа, выслушай…
— Раздевайся, — перебил я.
— Что?
— Я сказал, раздевайся. Снимай всю эту одежду. Всё, что на тебе было, когда он тебя трогал. Я хочу это сжечь.
Она, рыдая, сделала это. Блузка, юбка, бельё — всё полетело в кучу посреди гостиной. Я взял это, отнёс в ванную, швырнул в пустую ванну, облил жидкостью для снятия лака и поджёг. Синий, вонючий огонь пожирал шёлк и кружева. Мы стояли и смотрели на это. Она — в одном халате. Я — в том же костюме, в котором пришёл на работу утром, в другую жизнь.
Когда огонь погас, я повернулся к ней.
— Всё. Тебя, которая была там, больше нет. Теперь говори. Всю правду. С самого начала. Каждую встречу. Каждую ложь. И если я поймаю тебя ещё раз на вранье, ты уйдёшь отсюда так же, как эта блузка. В пепел.
И она говорила. Говорила долго. Про флирт за кофе. Про первый «невинный» ужин. Про то, как он обещал карьерный взлёт. Про серверную, как их «секретное место». Про мою наивность. Про свой стыд, который быстро превратился в азарт. Она выкладывала всё, как выворачивают грязный карман.
Я слушал. И с каждым словом хоронил ту женщину, на которой женился. Ту, что, как мне казалось, любила меня. Её не было. Была другая. Циничная, расчётливая и слабая.
Когда она закончила, в квартире стояла тишина. Глубокая, беспросветная.
— Завтра ты подаёшь заявление, — сказал я. — Потом мы едем к моим родителям. Ты расскажешь им всё. Потом — к твоим. Потом будешь жить здесь, пока я не найду новую квартиру. Потом — развод. Никаких «давай попробуем». Никаких «прости». Ты убила всё. Понимаешь? Не разрушила. Убила.
Она кивнула, не в силах вымолвить слово.
Я прошёл в спальню, достал с балкона спальник. Лёг на диван в гостиной. Наша постель была для меня теперь таким же чужим местом, как та серверная.
Лёжа в темноте, я смотрел в потолок и слушал, как за окном воет ветер и бьётся в стёкла ледяной дождь. Он смывал город. А я чувствовал, как что-то внутри, что-то важное и тёплое, тоже медленно и необратимо замерзает, превращаясь в лёд. В тихую, беспощадную, ясную пустоту.
А завтра должен был быть просто четверг.
——
Вот вопрос, на который у меня до сих пор нет однозначного ответа: а как поступили бы вы на месте героя, застав такую сцену?
Вариант А: Взорваться, как сделал герой. Вынести всё на свет, сжечь мосты, не оставив ни себе, ни ей шанса на ложь.
Или вариант Б: Молча закрыть дверь. Ничего не говорить. Собрать доказательства, встретиться с адвокатом на следующий день и начать холодную, методичную войну за всё, что можно отсудить, оставив их в неведении до самого конца?
Пишите в комментариях ваш выбор и почему. Иногда взгляд со стороны помогает разобраться в хаосе собственных эмоций.
Если эта история резонирует с вами, поставьте, пожалуйста, лайк — это лучшая поддержка для канала. Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые тексты о жизни, где черно-белых ответов нет, а правда часто оказывается холоднее ледяного дождя.