Иногда правда приходит не с криком. Она падает на тебя с потолка. Буквально.
Я запер офис на неделю. «Выгорание», — буркнул врачу. Но лежать в четырёх стенах с Леной было хуже любой работы. Мы не ссорились. Мы просто молча варили кофе на одной кухне, будто два призрака в заброшенном доме. Дача стала спасительным бегством. Наша, вернее, уже моя — родители подарили её нам на свадьбу. Лена не любила это место. «Сыро, скучно, интернета нет», — говорила она. Для меня же это был последний островок.
Воздух в доме стоял спёртый и ледяной. Единственный способ согреться — развести огонь в старом камине. Я щёлкал зажигалкой, поджигая газету, когда со свистом и шумом прямо в зольник свалился какой-то объёмистый, закопчённый предмет. Я отпрянул. Это была толстая тетрадь в чёрной саже, склеенная влагой и временем.
Я отряхнул её. На обложке, под слоем копоти, угадывались слова: «Дневник наблюдений. Максим К. ТОП СЕКРЕТНО».
Максим Каретников. Сын соседей. Тихий очкарик, который всё детство просидел на их чердаке с биноклем. Они уехали куда-то на юг лет пять назад. Должно быть, забыли. И как она сюда попала? Старик Каретников пару лет назад забирался ко мне на чердак — трубу проверял после грозы. Наверное, сын его тогда обронил.
Я собирался отшвырнуть её в угол, но тетрадь сама раскрылась на потёртой странице. Взгляд упал на дату — 12 июля, семь лет назад. Наше первое лето на даче.
«12 июля. Сегодня приехала красная тачка. Спортивная. Но дяди Сергея не было. За рулём была тётя Лена. А с ней — другой мужик...»
Сначала я не понял. Перечитал. Мозг отказывался складывать буквы в смысл. Потом — удар под дых. Воздух вырвался из лёгких со свистом.
— Что... что за хрень? — я прошипел в пустоту.
Руки сами листали страницы. 3 августа. 15 сентября. 30 декабря. Каждая запись — как пощёчина. «Кормила его с руки». «Свет горел в спальне». «Они играли в снежки».
— А-а-а-а! — рёв вырвался из горла сам, животный. Я швырнул тетрадь об стену. Она ударилась о кирпич, рассыпаясь листами. Но слова уже въелись в сетчатку. Не стереть.
Я схватил телефон. Палец дрожал, я трижды промахнулся мимо её номера.
— Серёж? Что случилось? — её голос, спокойный, сонный.
— Где. Ты. Была. Двенадцатого. Июля. Семь. Лет. Назад? — каждое слово я выталкивал сквозь зубы. Голос был не мой. Хриплый, сдавленный.
— Что? Сергей, ты пьян? Какое двенадцатое?
— НЕ ВРИ МНЕ! — я заорал так, что в камине осыпалась сажа. — НА ДАЧЕ! КТО БЫЛ С ТОБОЙ НА ДАЧЕ?!
Тишина в трубке. Потом — резкий вдох.
— Я не понимаю...
— Я НАШЁЛ ДНЕВНИК, СУКА! ДНЕВНИК СОСЕДСКОГО ПРИДУРКА! ОН ВИДЕЛ! ВСЁ ВИДЕЛ! КТО ЭТО БЫЛ? ОТВЕЧАЙ!
Я слышал, как она уронила телефон. Потом шорох, и её голос, уже другой, тонкий, испуганный:
— Сергей, успокойся. Где ты? Я сейчас приеду...
— НЕ НАДО КО МНЕ ЕХАТЬ! ОТВЕЧАЙ НА ВОПРОС! КТО? ЕГО ИМЯ! СКАЖИ ЕГО ИМЯ, ИЛИ, КЛЯНУСЬ, Я СЕЙЧАС ВЫВАЛЮ ЭТУ ХРЕНЬ НА ТВОЮ МАТЬ И СЖЕГУ ВСЁ К ЧЕРТЯМ!
Мне было всё равно, что я кричу. Мир сузился до этой тетради и её голоса в трубке.
— Его... его зовут Антон. Но это ничего не значит! Это было давно!
— ДВА ГОДА! — я выл. — В ДНЕВНИКЕ НА ДВА ГОДА, ЛЕНА! ДВА ГОДА ТЫ СПАЛА С НИМ В МОЁЙ КРОВАТИ! НА МОИХ ПРОСТЫНЯХ! ТЫ ЧТО, СОВСЕМ ОХРЕНЕЛА?!
Я бил кулаком по каменной кладке камина. Боль была далёкой, тупой.
— Сергей, ради бога... Я приеду, мы всё обсудим...
— Обсудим? ОБСУДИМ?! — я задохнулся от бешенства. — Мы будем обсуждать, как ты ему в рот сосиски совала? Как вы танцевали голышом в гостиной? Или как он швырнул твой бабушкин шарф в грязь, как какую-то тряпку? А ты потом ко мне приползла, когда он тебя выгнал!
Я услышал её рыдания. Но сейчас это звучало как фальшивая музыка.
— Заткнись. Просто заткнись. Не смей плакать. Ты знаешь, что я сейчас чувствую? Меня тошнит. Меня реально, физически тошнит от одной мысли, что я тебя трогал. Что целовал. Что спал с тобой. Ты мне отвратительна. Понимаешь? ОТВРАТИТЕЛЬНА.
Я сбросил. Выключил телефон. В тишине дачи звенело в ушах. Я подошёл к разбросанным листам, поднял один. «Красный шарф... валялся на снегу... я потом взял».
Шарф. Я помнил, как мы его искали. Как она притворялась расстроенной.
Я не помнил, как добрался до старого сарая. Я ломал замок, пинал дверь. Внутри, в пыльном углу, нашёл коробку с детским хламом. И под ним — свёрток. Красная шерсть. Я вытащил его, прижал к лицу, а потом, с рыком, начал рвать. Нити лопались, узор расползался. Но этого было мало. Я вернулся в дом, швырнул клочья в камин. Смотрел, как они корчатся в огне, и чувствовал, как во мне горит что-то похожее.
Я вернулся в город не на следующий день. Я приехал той же ночью. Ворвался в квартиру, не стуча. Она сидела на кухне, бледная, с опухшими глазами.
Я швырнул обгоревший клок шерсти ей под ноги.
— На. Твой сувенир.
— Сергей, давай поговорим...
— ГОВОРИТЬ? — я перебил её, шагнув вперёд. Она инстинктивно отпрянула к стене. — О чём? О том, как ты два года строила из себя верную жену? А я, идиот, верил! Я пахал как конь! На две работы! Чтобы что? Чтобы оплачивать твои выходки с ублюдком? Он тоже так пахал? Или он просто хорошо тебя трахал?
— Перестань! Так нельзя!
— МНЕ МОЖНО ВСЁ! — я рявкнул, хватая со стола её любимую фарфоровую кружку. — МНЕ МОЖНО РАЗБИТЬ ВСЁ К ХЕРУ! — и я запустил ею в стену. Фарфор разлетелся с сочным, яростным звоном.
Она вскрикнула, закрыв голову руками.
— Ты с ума сошёл!
— ДА, СОШЁЛ! С ОДНОЙ ЭТОЙ ТЕТРАДКИ! Ты думала, это тайна? Это был спектакль для десятилетнего пацана! Он был твоим зрителем! А я — главным клоуном!
Я подошёл к ней вплотную. Дышал ей в лицо. Видел каждый её страх.
— Он был здесь? В этой квартире?
Она молчала, глядя в пол.
— ОТВЕЧАЙ!
— Нет! Никогда! Только на даче...
— Значит, дача для вас была романтичным притоном? Удобно. Уединённо. А тут муж-лох деньги зарабатывает.
Я отвернулся. Мне нужно было уйти. Иначе я бы её ударил. Или разнёс всю квартиру.
— Я завтра за вещами приеду. Чтоб тебя здесь не было. Поняла? Если я увижу тебя, я не ручаюсь за себя.
— Куда ты пойдёшь?
— Нахер! — крикнул я уже с порога. — Я пойду нахер, Лена! Туда, где меня не обманывали семь лет подряд!
Дверь я не закрыл. Я её вышиб плечом, так что косяк треснул. И пошёл. Куда глаза глядят. По улице, по мокрому асфальту, сжимая в кармане кулаки так, что ногти впивались в ладони. Во мне кипела лава. Она выжигала всё: любовь, жалость, память о хорошем. Оставляла только чёрный, ядовитый пепел ненависти. И это было лучше, чем та ледяная пустота, с которой я приехал на дачу. Ненависть хоть была живой. Она была честной.
---
Прошло три года. Я сидел в той же дачной гостиной. Отремонтировал её сам. Камин работал. На полке лежала та самая тетрадь, склеенная скотчем.
Иногда я её открывал. Не для боли. Чтобы вспомнить тот яростный ураган в себе. Тот, что смел с лица земли целую жизнь. И оказался прав.
В тот день на крыльце я поставил на стол две кружки. Одну — свою, простую, глиняную. Другую — новую, фарфоровую, с таким же узором, какую когда-то разбил. Налил в обе кофе.
— За правду, — сказал я пустому воздуху и чёрной тетрадке. — Которая бьёт в морду. Но которая, чёрт возьми, лучше любой, самой красивой, лжи.
И выпил залпом. Горько, крепко, по-мужски. Без слёз. Без сожалений. Только с лёгким, едва уловимым привкусом свободы, которую выстрадал в ярости.
---
А у вас был в жизни момент, когда случайная находка — письмо, старая вещь, сообщение — перевернула всё с ног на голову? Стала той самой «чёрной тетрадью», которая заставила увидеть то, от чего годами отворачивался? Поделитесь, если не боитесь — иногда такие истории лечат не только того, кто рассказывает, но и тех, кто читает.
Если текст задел, поставьте, пожалуйста, лайк — это лучшая поддержка для канала. Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые истории о жизни без прикрас. Здесь мы говорим о том, что болит, но из чего потом, как ни странно, строится что-то настоящее.