Идея запеть пришла к Лене внезапно, как весенний грипп. Мы сидели за ужином, и она, разглядывая свой салат, меланхолично произнесла:
— Знаешь, а мне кажется, у меня неплохой голос. Просто нет школы.
— Ну так спой что-нибудь, — усмехнулся я, отрезая кусок курицы.
— Не смеши. Мне нужен педагог. Профессионал. Я погуглила, есть такие, которые на дом приезжают. Индивидуально.
Мысль показалась мне странной, но безобидной. Лена всегда металась от одного хобби к другому: йога, скрапбукинг, курсы итальянского. Вокал — просто очередная вспышка.
— А сколько это стоит?
— Ну, это… — она замялась. — Дороговато. Но он очень хороший. Выпускник консерватории. И время удобное — по вторникам, с семи до девяти. Как раз когда у тебя футбол с ребятами.
Футбол по вторникам был священным ритуалом уже лет пять. Я покосился на неё. Удобное совпадение.
— И где вы заниматься будете? Здесь?
— Ну да, в гостиной. Там акустика нормальная. Ты же не против?
Что я мог сказать? «Нет, против, потому что у меня паранойя»?
— Конечно, нет. Пой, дорогая. Только если будет орать оперным басом, соседи вызовут полицию.
— Не будет он орать! — она рассмеялась, но в смехе была какая-то нервозность.
Так было положено начало. Педагога звали Артём. Лена показала мне его фото в инстаграме — мужчина лет тридцати пяти, с аккуратной бородкой и умными глазами. «Смотри, какой респектабельный», — сказала она. Я кивнул. Респектабельный.
Первый вторник. Я, как обычно, собрался на футбол. Лена суетилась по квартире: протирала пыль в гостиной, расставляла бутылки с водой.
— Волнуешься как на первом свидании, — пошутил я.
— Перестань! — она покраснела, но не от злости. — Просто неловко, если дома будет беспорядок.
Я ушёл. Играли, как всегда, азартно. Вернулся в десять. В прихожей пахло кофе и… чем-то чужим. Дорогим одеколоном. Не моим.
— Ну как? — спросил я, заходя в гостиную.
Лена сидела на диване, слегка разгорячённая. Рядом на столике стояли две пустые кофейные чашки.
— Отлично! Он такой… профессиональный. Говорит, у меня есть потенциал.
— И что, пели?
— Ну да, распевки в основном. Он говорит, дыхание надо ставить.
Я кивнул, пошёл в душ. Всё было гладко. Слишком гладко.
Так прошел месяц. Каждый вторник я уходил на футбол, а возвращался в квартиру, пропахшую чужим парфюмом и притихшую, будто после какого-то тайного ритуала. Однажды я спросил:
— А можно послушать, чему ты научилась? Спой что-нибудь.
— Я ещё не готова! — отрезала она. — Это долгий процесс. Ты же не требуешь от ребёнка, чтоб он после месяца в музыкалке концерт дал.
Логично. Но щекотливое чувство где-то под ложечкой не унималось. Однажды, в субботу, я взял гитару, которую не трогал сто лет, и попробовал что-то наиграть. Лена, сидевшая рядом с книгой, вдруг сказала:
— Артём говорит, гитара — вредный инструмент для начальной постановки голоса. Закрепляет неправильные привычки.
— Артём, Артём, — проворчал я. — У вас что, только о вокале разговоры?
— Ну а о чём ещё? — она удивлённо подняла брови, но глаза её избегали моих.
Переломный вторник наступил через два месяца. Наша игра была сорвана — спортивный зал закрыли на срочную дезинфекцию из-за прорыва канализации. Ребята разошлись по домам. Я вернулся в квартиру без десяти восемь. Я был почти уверен, что занятие ещё идёт.
Подходя к двери, я не услышал ни распевок, ни аккордов фортепиано (Артём, по словам Лены, привозил с собой переносную клавиатуру). Была тишина. «Может, отменили?» — подумал я. Вставил ключ, открыл дверь.
Первое, что бросилось в глаза — ботинки. Мужские, коричневые, из хорошей кожи, аккуратно стоявшие на коврике в прихожей. Не мои. Стиль совсем не тот. Это были ботинки человека, который не ездит в метро. Они выглядели так, будто принадлежали банкиру или адвокату.
Сердце ёкнуло. Я прислушался. Из гостиной доносился негромкий разговор и смех. Не урок. Не профессиональный разбор «аппликатуры». Обычный, лёгкий, доверительный смех. Тот, каким смеются люди, которые знают друг друга очень хорошо.
Я снял свою обувь, поставил её тихо. В носках, как вор, прошёл по коридору к полуоткрытой двери в гостиную. Щель была узкой, но достаточной.
Лена сидела не у пианино, а на нашем большом диване. Она была повёрнута вполоборота к тому, кого я не видел. На её лице — не сосредоточенность ученицы, а расслабленная, счастливая улыбка. Та, которую я видел всё реже и реже в последнее время. И потом я увидел руку. Мужскую руку в дорогой рубашке с запонками. Она лежала не на её плече для поддержки дыхания. Она лежала у неё на колене. Большой палец медленно водил по ткани её домашних леггинсов.
В ушах зашумело. Мир сузился до этой щели, до этой руки, до этих чужих ботинок в моей прихожей. Учитель пения. По вторникам. С семи до девяти.
Я не ворвался. Не закричал. Какая-то ледяная, спокойная ярость поднялась во мне. Я так же тихо, как пришёл, вернулся в прихожую. Посмотрел на эти наглые, красивые ботинки. Они стояли здесь, в моём доме, как у себя дома. Я наклонился, взял их. Они были тяжёлыми, дорогими на ощупь. Я вышел на лестничную клетку, подошёл к мусоропроводу. И швырнул их в чёрную прорубь. Послышался глухой удар о стену шахты. Потом тишина.
Вернувшись в квартиру, я громко, как обычно, крикнул:
— Лена! Я дома!
Из гостиной донёсся резкий шорох, сдавленное «ой!». Потом шаги. Лена выскочила в коридор, её лицо было перекошено паникой.
— Сережа?! Что… что ты так рано?!
— Зал закрыли. Канализацию прорвало, — сказал я, разглядывая её. Волосы были слегка растрёпаны, на щеках — неестественный румянец. — А что, занятие уже закончилось?
— Да… то есть почти… Артём уже собирается…
В этот момент из гостиной вышел он. Тот самый Артём с фото. Без пиджака, в одной дорогой рубашке и… в носках. В тёмных, почти чёрных носках. Он выглядел крайне неловко.
— Добрый вечер, — сказал он, кивая мне. Голос был бархатный, преподавательский. Но взгляд бегал.
— Добрый, — ответил я, не двигаясь с места. — Как успехи у моей жены? Уже на «Голос» собирается?
— Лена очень способная ученица, — выдавил он, избегая прямого взгляда. — Но процесс идёт медленно. Извините, мне пора.
Он начал оглядываться по сторонам, искал что-то.
— Мои… ботинки…
— Ботинки? — я сделал удивлённое лицо. — А что с ними?
— Я их здесь оставил…
— Странно, — сказал я, оглядывая пустой коврик. — Я только что зашёл — в прихожей ничего не было. Может, вы в другой комнате оставили?
Артём бросил панический взгляд на Лену. Та стояла, как истукан.
— Я… я точно здесь снял, — пробормотал он.
— Может, кто-то заходил? — предложил я. — Курьер, сосед… Или, — я сделал паузу, — может, вы ошиблись этажом? С кем-то перепутали?
Его лицо стало красно-бурым. Он понял всё. Понял, что я знаю. Понял, что его выставили вон в буквальном смысле.
— В носках неудобно, — сказал он глухо. — Я… я вызову такси.
Он прошёл в гостиную, взял со стула пиджак и портфель, и, не глядя на нас, босиком по паркету направился к двери. На пороге он обернулся.
— Лена, о дальнейших занятиях… я позвоню.
И вышел. Дверь закрылась.
В прихожей воцарилась гробовая тишина. Я повернулся к Лене. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, полными ужаса.
— Что ты наделал? — прошептала она.
— Я? Я ничего. Я выбросил мусор. А ты что наделала, Лена? Что это было? Урок по постановке руки на колено? Или изучение гамм в горизонтальном положении?
Она зарыдала, но я не подошёл.
— Это не то, что ты думаешь! Мы просто разговаривали… он меня поддерживает…
— ПОДДЕРЖИВАЕТ? РУКОЙ НА КОЛЕНЕ? В МОЁМ ДОМЕ, ПО МОЕМУ РАСПИСАНИЮ? — мой крик эхом отозвался в маленькой прихожей. — Ты что, совсем меня за идиота держишь? Учитель пения? Это твой любовник, Лена! Который приходит ко мне в дом, когда меня нет! И ты платишь ему за это, да? Из наших денег!
— Он не любовник! — выкрикнула она. — Он… он просто друг! Мне с ним легко!
— Легче, чем со мной? Понятно. И давно у вас эта «лёгкость»?
Она молчала, уткнувшись лицом в ладони.
— С первого занятия, да? Или даже раньше? Ты его раньше знала?
Молчание.
— ОТВЕЧАЙ!
— Да! — завопила она. — Я знала его раньше! Мы… пересеклись на конференции полгода назад. Он предложил позаниматься… а потом…
— Понятно. Всё понятно.
Я прошёл мимо неё в гостиную. На диване лежала её кофта. Я поднял её — от неё пахло тем самым одеколоном. Я швырнул её в угол.
— Собирай его вещи. Всё, что он тут забыл. И свои. И убирайся.
— Куда я пойду?!
— К НЕМУ! В КОНСЕРВАТОРИЮ! В ОПЕРУ! МНЕ ВСЁ РАВНО! ЧТОБЫ ЗАВТРА ТЕБЯ ЗДЕСЬ НЕ БЫЛО!
Она не двигалась. Я сам вошёл в спальню, достал с верхней полки дорожную сумку, стал швырять в неё её вещи из шкафа. Бельё, футболки, джинсы.
— Хватит! Я сама! — крикнула она, влетая в комнату.
— Давай, сама. У тебя есть час.
Она, рыдая, стала кое-как складывать вещи. Я вышел на балкон, закурил. Руки дрожали. Я смотрел на тёмный двор, где где-то в мусорных баках лежали ботинки того ублюдка. Дорогие ботинки.
Через сорок минут она вышла в прихожую с сумкой.
— Я поеду к маме.
— Как хочешь.
Она взялась за ручку двери, обернулась.
— Сергей… прости.
— Прощения нет, Лена. Есть факт. Ты привела его в мой дом. Ты позволила ему разуться в моей прихожей. Ты платила ему моими деньгами. И ты смеялась с ним на моём диване, пока я бегал за мячиком. Всё. Больше нам не о чем говорить.
Она кивнула, открыла дверь и вышла. Щелчок замка прозвучал на этот раз навсегда.
Я вернулся в гостиную. Себе налил виски. Сел на тот самый диван. Там, где лежала его рука, теперь была вмятина. Я вылил на это место виски, как на место преступления. Потом взял пульт и включил телевизор на максимальную громкость. Чтобы заглушить тишину. Тишину, которую теперь не мог заполнить ни футбол, ни её вокал, ни чей-то чужой, наглый смех в моём доме по вторникам.
А на следующий день я отменил подписку на все её онлайн-курсы. И выбросил расписание. Вторники теперь были свободны.
---
Как вы думаете: обман, который становится частью быта (как эти «уроки»), в итоге всегда вскрывается из-за неизбежных бытовых же мелочей? Или можно жить десятилетиями в двух реальностях, если тщательно следить за деталями?
Пишите в комментариях своё мнение. Мне, честно, интересно, как видят эту грань другие люди.
Если эта история попала в точку и задела за живое, поставьте, пожалуйста, лайк — это лучшая поддержка для канала. Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые тексты о жизни, где правда часто прячется не в громких скандалах, а в тихих, ежедневных ритуалах.