Грязно-серый комок глины отвалился от стоптанного ботинка брата прямо на стерильно чистый ламинат. Для Елены это грязное пятно показалось пощечиной — даже больнее, чем само завещание.
Она смотрела на пол и чувствовала, как десять лет бессонных ночей, выноса суден и кормления с ложечки превращаются внутри в тяжелый ледяной камень обиды. От него было трудно дышать.
Коля, от которого разило перегаром и дешевым триумфом, даже не подумал извиниться. Он лишь нагло ухмыльнулся гнилыми зубами и требовательно протянул трясущуюся ладонь:
— Ну чё, Ленка, гони ключи. Хозяин пришел.
— Коль, ты хоть помнишь, от чего она умерла? — тихо спросила Елена, не двигаясь с места.
— Ой, ну не начинай, а? — брат скривился, словно съел лимон. — От старости. Все там будем. Ты мне мораль не читай, ты ключи давай. Мать меня любила, ясно? Меня! А ты… ты просто сильная, умная, ты вывезешь. А мне помощь нужна. Жилплощадь.
Он шагнул вперед, дыхнув на неё перегаром, и пнул носком ботинка коробку с лекарствами, стоящую у стены.
— И хлам этот свой забирай. Чтобы духу твоего аптечного тут к вечеру не было. Я тут, может, жизнь налаживать буду.
— Налаживать? — Елена усмехнулась. — Скорее, пропивать.
— Не твое дело! — взвизгнул Коля, теряя терпение. — Закон на моей стороне. Завещание видела? Всё, свободна. Иди к своему мужу, или куда там…
В этот момент внутри у Елены переключился невидимый выключатель. Жалость к брату, обида на мать, скорбь — всё испарилось. Остался лишь сухой, как бухгалтерский отчет, расчет.
Она молча подошла к комоду. Там, рядом со связкой ключей, лежала толстая картонная папка с черными тесемками.
В ней хранилась не просто бумага. Там была задокументирована каждая копейка, потраченная на мать за десять лет.
Чеки за дорогие операции, договоры с сиделками, счета за ремонт. И главное — расписки матери, которые Елена, по совету юриста, аккуратно оформляла как «займы на лечение» все эти годы. Она знала характер «любимого сыночка» и подстраховалась.
Елена взяла ключи в одну руку, а папку — в другую. Папка была тяжелой, увесистой, как кирпич.
— Держи, — она разжала кулак, и ключи со звоном упали в грязную ладонь брата.
— Во, другое дело! — Коля расплылся в улыбке, подбрасывая связку. — Ну, бывай, сеструха. Не поминай лихом.
— И ты не поминай, — Елена крепче прижала к груди папку с тесемками. — Я ухожу, Коля. Прямо сейчас. Вещи грузчики заберут завтра.
Она накинула плащ, взяла сумку и шагнула к двери, аккуратно обойдя грязный след на полу.
— Слышь, Лен, — крикнул он ей вслед, уже по-хозяйски открывая холодильник. — А че в папке-то? Мать деньги прятала?
— Там цена твоей квартиры, Коля. До копейки.
Елена вышла на лестничную клетку и вызвала лифт. Двери закрылись, отсекая пьяное бормотание брата. Она ехала вниз, поглаживая шершавый картон папки, и впервые за десять лет чувствовал, что всё сделала правильно.
Прошло полгода. В дверь квартиры позвонили незваные гости.
Коля, щурясь от похмелья , открыл замок и замер. На пороге стояла Елена — в строгом пальто, спокойная и чужая. А за её спиной возвышались двое крепких мужчин в форме судебных приставов.
— Че надо? — буркнул брат, пытаясь захлопнуть дверь, но носок форменного ботинка не дал этому случиться. — Я полицию вызову! Это моя хата!
— Уже нет, Николай, — сухо произнес пристав, разворачивая бумагу. — Решение суда вступило в силу. Квартира выставлена на торги в счет погашения долга. Поскольку другого имущества у вас нет, а долг превышает стоимость жилья… Прошу освободить помещение.
— Какого долга?! — взвизгнул Коля, пятясь назад по коридору, где уже валялись пустые бутылки. — Я ничего не брал! Мать мне всё оставила!
Елена вошла следом, брезгливо оглядывая ободранные за полгода обои. В руках она держала не ту толстую папку с тесемками, а всего один тонкий лист — исполнительный лист.
— Мать оставила тебе наследство, Коля, — ровно сказала она. — А по закону, вместе с наследством принимаются и долги умершего. Помнишь мою папку?
Она бросила взгляд на грязный кухонный стол.
— Десять лет я оплачивала всё: от сиделок до операций. И мама подписывала каждый договор займа. Юридически чисто. Набежало четыре миллиона, братик. С процентами. Твоя квартира столько не стоит.
Коля сполз по стене, хватая ртом воздух, как вытащенная на берег рыба. До него наконец дошло.
— Ленка… Ты че, серьезно? Родного брата — на улицу? Из-за денег? Она же мама… Она же меня любила!
Елена подошла к нему вплотную. В её глазах не было злорадства, только ледяная усталость человека, который слишком долго тащил чужой крест.
— Любила, — кивнула она. — Только любовь у неё была бесплатная, а лекарства — платные.
Она кивнула приставам, разрешая начать опись, и посмотрела на брата сверху вниз:
— Ты получил квартиру за то, что был любимым сыном. А я забираю её за то, что была единственной дочерью, которая была рядом. Счет закрыт, Коля. Выметайся.
Елена вышла из подъезда, вдыхая прохладный вечерний воздух. Впервые за десять лет ей не нужно было бежать в аптеку, спешить домой, чтобы сменить пеленки, или вздрагивать от телефонного звонка.
Квартиру продали с торгов быстро — денег хватило, чтобы купить небольшой, но уютный домик в пригороде, о котором они с мужем мечтала еще до болезни матери.
Сидя вечером на своей новой веранде с чашкой травяного чая, Елена смотрела на закат. В душе была не радость мести, а тихая, светлая пустота. Груз упал с плеч. Она никому ничего не должна. И главное — больше никто не должен ей.