— Ты вообще соображаешь, что делаешь? — Глеб швырнул пакет с продуктами на диван, и оттуда выкатились апельсины, покатившись по ковру. — Мать мне звонила, плакала! Говорит, ты отказалась дать ей деньги на обследование!
Надя стояла посреди гостиной с мокрыми руками — только что вышла из ванной, где замачивала детские вещи. Капли стекали на паркет, образуя небольшую лужицу.
— Я не отказывалась, — ровным голосом ответила она. — Я сказала, что сначала надо разобраться с нашими долгами.
— С какими долгами? — Глеб сдернул куртку, бросил её на кресло. — Совсем уже с катушек съехала? Не дала денег моей маме на лечение! Да ты обязана её содержать и точка!
Надя медленно вытерла руки о джинсы. Пять лет назад она бы уже плакала, оправдывалась, бежала искать кошелёк. Сейчас просто смотрела на него — на этого мужчину, который когда-то читал ей стихи на крыше общежития, а теперь орал из-за денег для свекрови, которая в прошлом месяце летала отдыхать в Турцию.
— Глеб, твоя мама получает приличную пенсию. Плюс сдаёт квартиру в центре. А мы третий месяц не платим за садик Максиму.
— При чём тут садик? — он шагнул ближе, и Надя непроизвольно отступила. — Мать больна! Ей нужны лекарства!
— Ей нужна консультация частного кардиолога за двадцать тысяч, — уточнила Надя. — При том, что в поликлинике её наблюдает врач бесплатно.
Глеб замолчал на секунду, и в этой тишине Надя услышала, как из детской доносится смех — Максим смотрел мультики. Обычная вечерняя картина. Только вот обычной их жизнь перестала быть где-то полгода назад, когда Елена Фёдоровна — свекровь — решила, что невестка должна финансово участвовать в её жизни. Активно участвовать.
— Знаешь что? — Глеб достал телефон. — Сейчас позвоню матери, скажу, что ты отказываешься помогать. Пусть знает, какая у меня жена.
Он действительно набрал номер. Надя смотрела, как он прикладывает трубку к уху, как его лицо принимает привычное выражение заботливого сына — брови приподняты, в углах губ появляется мягкость.
— Мам? Да, я дома... Нет, она сказала, что денег не будет.
Надя развернулась и пошла на кухню. Руки дрожали — не от страха, от злости. Той самой злости, которую она годами прятала куда-то глубоко, убеждая себя, что надо терпеть, что семья важнее, что она должна быть мудрее.
На кухне она включила чайник и села за стол. Перед глазами всплыли цифры из мобильного банка: зарплата пришла три дня назад, но уже почти половины нет. Долг за квартиру, за интернет, деньги Глебу на «срочные нужды», которые он так и не объяснил. И теперь ещё двадцать тысяч для Елены Фёдоровны.
Из гостиной доносился приглушённый голос мужа — он явно жаловался. Надя открыла заметки в телефоне и пролистала список расходов за последние три месяца. Там, между строк с цифрами, пряталась правда, которую она боялась признать: она содержала не семью, а двух взрослых людей, которые решили, что имеют на это право.
Чайник щёлкнул, но она не стала заваривать чай. Вместо этого взяла куртку с вешалки в прихожей.
— Ты куда? — Глеб появился в дверном проёме, телефон всё ещё в руке.
— На улицу.
— Максим же дома!
— С тобой дома, — она натянула ботинки. — Ты его отец. Разберёшься.
— Надь, ты чего? Мы не закончили разговор!
Она обернулась. Посмотрела на него — на этого человека, который за пять лет брака ни разу не спросил, как у неё дела. Который звонил матери три раза в день, но забывал поздравить жену с днём рождения. Который считал, что главная обязанность Нади — зарабатывать и отдавать.
— Разговор окончен, — сказала она и вышла за дверь.
На улице было темно и ветрено. Надя шла, не разбирая дороги, пока не оказалась у станции метро. Села на скамейку у входа, достала телефон. В мессенджере висело сообщение от сестры Ольги: «Как дела? Давно не списывались».
Надя посмотрела на экран и вдруг поняла — давно вообще ни с кем не списывалась. Все связи оборвались постепенно: сначала ушли общие друзья с университета, потом подруги, которых она отменяла раз за разом из-за «семейных дел». Осталась только работа, дом и бесконечные требования.
«Плохо», — набрала она и тут же стёрла. Потом написала снова: «Можно к тебе приехать? Сейчас».
Ответ пришёл мгновенно: «Конечно. Адрес помнишь?»
Ольга жила на другом конце города, в районе, куда Надя не ездила года три. Но сейчас это казалось правильным — уехать подальше, в другое пространство, где не надо оправдываться и объяснять.
В метро она села у окна и уткнулась взглядом в своё отражение. Усталое лицо, тусклые волосы, стянутые в хвост. Когда она успела стать такой? Когда перестала узнавать себя?
Телефон разрывался от звонков Глеба. Надя отклонила третий вызов подряд и написала коротко: «С Максимом всё в порядке. Я вернусь позже».
«Ты больная! — пришёл ответ. — Бросила ребёнка и сбежала!»
Она усмехнулась. Бросила ребёнка. С отцом. На два часа. Но в картине мира Глеба это, видимо, было преступлением.
Ольга встретила её на пороге с бокалом вина и без вопросов. Просто обняла и провела в комнату, где горел торшер и на диване лежал плед.
— Рассказывай, — сестра села рядом, подвернув под себя ноги.
И Надя рассказала. Про деньги, про Елену Фёдоровну, про Глеба, который считал нормальным требовать, а не просить. Про то, как она устала быть банкоматом и прислугой одновременно.
— Он вообще знает, сколько ты зарабатываешь? — спросила Ольга.
Надя задумалась.
— Примерно.
— Примерно, — повторила сестра. — А сам он сколько приносит?
— Ну... он сейчас между проектами.
— Между проектами, — Ольга отпила вина. — Надь, он полгода «между проектами». Я тебе говорила ещё в сентябре.
Надя молчала. Потому что знала — Ольга права. Глеб действительно полгода не работал толком, ссылаясь на кризис, на то, что рынок просел, что сейчас неподходящий момент. Но момент был неподходящим только для работы, а вот для требований денег у жены — вполне себе подходящим.
— Что мне делать? — тихо спросила она.
Ольга посмотрела на неё долгим взглядом.
— А ты сама как думаешь?
И вот тут, в тёплой комнате сестры, вдали от дома и от Глеба, Надя вдруг осознала: она знает ответ. Знала, наверное, уже давно. Просто боялась произнести вслух.
Надя вернулась домой за полночь. Глеб уже спал, раскинувшись на всю кровать. Она прошла в детскую, поправила Максиму одеяло, поцеловала в макушку. Мальчик сопел носом — опять простыл, а она всё никак не могла найти время отвести его к нормальному лору, не в районную поликлинику.
Утром она проснулась от звонка. Елена Фёдоровна. Надя посмотрела на экран и сбросила вызов. Через минуту позвонила снова.
— Да, — Надя приложила трубку к уху, всё ещё лёжа.
— Наденька, милая! — голос свекрови звучал до отвращения бодро. — Я тут решила... в общем, продаю дачу!
Надя села на кровати. Рядом Глеб захрапел громче.
— Простите, что?
— Дачу продаю, — повторила Елена Фёдоровна, и в её интонации слышалось плохо скрытое торжество. — Нашла покупателей. Хорошие люди, сразу наличными готовы отдать. Правда, чуть ниже рынка, но мне срочно нужны деньги.
Надя потерла лицо рукой. Дача. Та самая дача в Подмосковье, куда они каждое лето возили Максима. Где Глеб проводил детство, где его отец — давно умерший — сажал яблони и строил баню. Единственное место, которое муж вспоминал с теплотой.
— Елена Фёдоровна, а зачем так срочно? Может, стоит подождать весны? Цены поднимутся.
— Нет-нет, милочка, мне нужно сейчас, — свекровь рассмеялась. — Я путёвку купила! В средиземноморский круиз! Три недели! Представляешь, Греция, Италия, Испания... Всегда мечтала!
Надя молчала, переваривая услышанное. Значит, консультация кардиолога за двадцать тысяч нужна была срочно, а на круиз, который стоил в районе трёхсот, деньги нашлись.
— Вы же говорили, что плохо себя чувствуете.
— Ой, да это так, нервы! — Елена Фёдоровна отмахнулась. — Мне как раз отдых и нужен. Врач сам сказал: смена обстановки творит чудеса. Так что я решила: хватит себе отказывать. Заслужила я в свои шестьдесят два пожить для себя!
Надя положила трубку на колени. Хотелось смеяться и плакать одновременно. Вот она, правда: никаких лекарств не требовалось. Просто очередной каприз, который должна была оплатить невестка.
— Кто звонил? — Глеб повернулся, открыл один глаз.
— Твоя мать. Продаёт дачу.
Он подскочил, как ошпаренный.
— Что?!
— Едет в круиз по Средиземному морю. За триста тысяч.
Глеб схватил свой телефон, начал набирать номер. Надя встала, пошла на кухню. Ставила кофеварку, доставала хлопья для Максима — и слушала, как из спальни доносится вопль мужа:
— Мам, ты что творишь?! Дачу?! Отцовскую дачу?!
Надя усмехнулась. Вот теперь ему не всё равно. Когда речь зашла о дорогой его сердцу недвижимости.
Глеб выскочил на кухню через пять минут — красный, взъерошенный, в одних трусах.
— Она спятила! Совсем спятила! Хочет продать дачу каким-то левым людям! Говорит, им срочно надо, они сразу деньги дают!
— Слышала, — Надя достала молоко из холодильника.
— И ты так спокойно реагируешь?! — он уставился на неё. — Это же наша дача!
— Твоей матери дача, — поправила Надя. — Оформлена на неё.
— Но папа её строил! Я там вырос!
— Именно поэтому стоило думать раньше, — Надя налила себе кофе. — Может, не требовать с меня деньги на мифические лекарства, а поинтересоваться, куда твоя мама их тратит.
Глеб открыл рот, закрыл. Потом снова открыл:
— Ты... ты это серьёзно? Сейчас обвиняешь меня?
— Констатирую факты, — Надя отпила кофе. — Вчера ты орал, что я обязана дать двадцать тысяч на обследование. Сегодня выясняется, что твоя мама покупает круиз за триста. Вопросы есть?
Он молчал. Надя видела, как в его голове что-то щёлкает, как он пытается найти контраргумент и не находит.
— Надо её остановить, — наконец выдавил Глеб. — Поеду к ней. Поговорю.
Он ушёл одеваться. Надя подняла Максима, накормила, собрала в садик. Мальчик болтал о том, что вчера папа разрешил ему смотреть мультики до десяти вечера и они ели пиццу. Надя кивала, застёгивая ему куртку, и думала: вот оно, воспитание по Глебу — никаких правил, только поблажки. Удобно, когда не ты потом разгребаешь последствия.
Глеб вернулся через три часа — мрачнее тучи.
— Ну? — спросила Надя, не отрываясь от ноутбука. Она работала из дома, отвечала на письма.
— Всё, решено, — он плюхнулся на диван. — Она уже договорилась с риелтором. Говорит, сделка через неделю.
— И что ты ей сказал?
— Всё сказал! — Глеб провёл рукой по лицу. — Что это память об отце, что Максим туда ездит, что она не имеет права... Знаешь, что она ответила?
Надя промолчала.
— Что она всю жизнь жила для семьи, а теперь хочет для себя, — Глеб говорил тихо, почти шёпотом. — Что мы неблагодарные. Что я женился на жадине, которая отказывает родной матери в помощи. И что если бы у неё были деньги, она бы не продавала дачу.
Надя закрыла ноутбук.
— То есть это моя вина?
— Она так считает, — Глеб не смотрел на неё.
— А ты?
Он поднял глаза. В них читалась растерянность, злость и что-то ещё — возможно, стыд. Но он молчал.
— Понятно, — Надя встала. — Значит, я виновата. Я, которая содержит эту семью уже полгода. Я, которая каждый месяц отдавала твоей маме деньги на «срочные нужды». Я виновата, что она решила спустить сбережения на развлечения вместо того, чтобы подумать о будущем.
— Надь...
— Нет, — она подняла руку. — Хватит. Я устала. Устала быть виноватой во всём. Твоя мать хочет продать дачу? Пусть продаёт. Хочет в круиз? Пусть едет. Но больше ни копейки от меня она не получит.
— Ты не можешь так просто...
— Могу, — Надя взяла телефон, сумку. — И знаешь что ещё? Я устала быть в этом доме прислугой и банкоматом. Устала от того, что ты не работаешь полгода, но находишь время осуждать меня. Устала от твоей матери, которая считает, что мир ей должен.
— Ты куда? — Глеб вскочил.
— На работу. Там, знаешь ли, аврал. Кто-то же должен зарабатывать.
Она хлопнула дверью и только в лифте позволила себе выдохнуть. Руки тряслись. Внутри всё кипело — годами накопленная обида, злость, усталость. Но одновременно она чувствовала странное облегчение. Будто сбросила с плеч груз, который тащила слишком долго.
Телефон завибрировал. Сообщение от Ольги: «Как дела? Думала о нашем разговоре. Если что — у меня есть знакомый адвокат. Хороший. На всякий случай».
Надя посмотрела на экран. Адвокат. На всякий случай. Она сохранила сообщение и вышла из подъезда. Впереди был длинный день, полный работы и решений. Но впервые за долгое время она чувствовала, что может принять эти решения сама.
Вечером, когда Надя вернулась домой, квартира встретила её необычной тишиной. Максим спал, а Глеб сидел на кухне с бутылкой пива и смотрел в одну точку.
— Мама позвонила, — сказал он, не поворачивая головы. — Покупатели отказались. Оказалось, дачу хотели купить под снос. Участок им нужен был.
Надя повесила куртку, прошла на кухню.
— И что теперь?
— Теперь она в панике. Деньги за круиз уже внесла, невозвратный тариф. А дача не продаётся, — Глеб наконец посмотрел на жену. — Просила занять сто тысяч. До весны.
— И?
— Я сказал, что не могу.
Надя присела напротив. Впервые за много лет Глеб выглядел... маленьким. Растерянным. Будто внезапно повзрослел и увидел то, что годами не хотел замечать.
— Она назвала меня предателем, — продолжил он тихо. — Сказала, что я такой же, как ты. Чёрствый и жадный. Что она всю жизнь мне отдала, а я...
Он замолчал. Надя ждала.
— А я вдруг подумал: а что она мне отдала? — Глеб поднял глаза. — Ну правда. Я вырос, окончил институт, женился. Она получает пенсию, сдаёт квартиру. Живёт лучше многих. При чём тут жертвы? При чём тут то, что мы ей теперь должны до конца жизни?
Надя молчала. Не хотела подсказывать, не хотела добивать. Он должен был дойти до этого сам.
— Я полгода не работаю, — Глеб потёр лицо ладонями. — Сижу на твоей шее и ещё требую денег для матери. Я... господи, я даже не знал, сколько ты платишь за квартиру. Сколько уходит на Максима. Думал, у тебя просто есть деньги, и всё.
— Глеб...
— Нет, дай договорю, — он перебил её. — Сегодня я полдня просидел в той квартире, где вырос. Смотрел на мать, которая плакала из-за того, что не может поехать в круиз. И понял: она не изменится. Никогда. Для неё мы всегда будем должниками. А я... я не хочу так жить.
Надя обхватила кружку с остывшим чаем. Ждала подвоха, очередного поворота, когда он снова обвинит её.
— Завтра иду на собеседование, — сказал Глеб. — Нашёл через знакомого. Зарплата не ахти, но хоть что-то. И я хочу... я хочу, чтобы мы начали сначала. По-нормальному.
— А твоя мать?
— Моя мать взрослый человек, — Глеб вздохнул. — Пусть сама разбирается. Я больше не буду требовать от тебя денег для неё. Не буду вообще.
Надя смотрела на мужа и пыталась понять, верить ли ему. Слов было сказано много за эти годы. Обещаний — тоже. Но что-то в его глазах было другим. Усталость. Осознание.
— Хорошо, — наконец сказала она. — Попробуем.
Прошло две недели
Глеб действительно вышел на работу — менеджером в строительную фирму. Зарплата была скромной, но он приходил домой и рассказывал о проектах, о клиентах. Будто заново учился быть взрослым.
Елена Фёдоровна всё-таки поехала в круиз — взяла кредит. Звонила раз в день, жаловалась на жару, на цены, на то, что каюта маленькая. Глеб слушал, коротко отвечал и клал трубку. Больше не просил Надю вмешиваться.
Однажды вечером, когда Максим уснул, они сидели на кухне вдвоём. Глеб делал какие-то расчёты в блокноте, Надя читала книгу.
— Знаешь, — сказал он вдруг, — я думал, что быть мужчиной — это требовать и получать. Что если я главный, то все должны под меня подстраиваться.
Надя отложила книгу.
— А теперь?
— Теперь понимаю, что это просто инфантилизм, — он усмехнулся. — Прикрытый громкими словами. Мать меня таким воспитала: ты мужчина, тебе должны. А я привык.
— И что изменилось?
— Я увидел тебя, — Глеб посмотрел на жену. — Увидел, как ты тянешь всё это. Одна. И мне стало стыдно.
Надя кивнула. Стыд — хорошее начало. Не конец, не решение всех проблем. Но начало.
Впереди было много работы: над отношениями, над собой, над тем, чтобы строить семью заново. Правильно. Без манипуляций и требований. Надя не знала, получится ли. Но впервые за долгое время у неё была надежда.
А Елена Фёдоровна вернулась из круиза загорелая и недовольная — оказалось, путешествие не принесло ожидаемого счастья. Она позвонила сыну, намекнула на долги по кредиту. Глеб вежливо посоветовал ей обратиться в банк для реструктуризации и положил трубку.
Свекровь больше не звонила с просьбами. Изредка писала сообщения, жаловалась на здоровье. Но денег не просила. Видимо, поняла: эта жила иссякла.
Надя стояла у окна, смотрела на вечерний город. Внизу горели фонари, ехали машины, шли люди — каждый со своими проблемами и надеждами. Она положила руку на стекло и подумала: всё-таки хорошо, что в какой-то момент решилась сказать «нет». Хорошо, что перестала быть удобной.
Позади остались годы молчания. Впереди — неизвестность. Но эта неизвестность больше не пугала.