— Усыпляйте! Я не потяну, — дед не кричал, а хрипел, уткнувшись лбом в кафельную стену. Плечи под ветхим пальто ходили ходуном, словно он пытался стряхнуть с себя невидимый груз.
Полкан, огромный лохматый пёс, лежал на столе смирно. Он только тяжело вздыхал, и этот звук в стерильной тишине кабинета казался громче набата. Пёс смотрел на хозяина, и в его мутных глазах не было укора — лишь бесконечное, давящее доверие.
Ветеринар Андрей Сергеевич с хрустом снял резиновые перчатки.
— Иван Кузьмич, прекратите. Это не онкология, это булыжник в кишечнике. Пёс крепкий, сердце как мотор. Двенадцать тысяч — и через неделю будете снова голубей гонять в парке. Зачем грех на душу брать?
Старик медленно повернулся. Лицо серое, пергаментное.
— Нету, сынок. Были гробовые, да сплыли. Вчера пенсию получил — и туда же. Пусто.
— Потеряли? — я не выдержала, подалась вперед со стула. Мой спаниель у ног настороженно поднял уши.
Иван Кузьмич горько усмехнулся, обнажая желтые от табака зубы.
— Если бы. Наташке отдал. Дочке. Прилетела вчера, глаза дикие: «Папа, коллекторы душат, сейчас придут описывать всё». Я же отец… Выгреб всё из шкатулки, и пенсию добавил. Думал, герой, спасаю кровиночку. А ночью Полкан слёг. Я к ней звонить, мол, дай хоть три тысячи взаймы, друг умирает.
— И что Наташа? — глухо спросил мужчина у окна, баюкая переноску с котом.
— Сказала: «Ты, бать, совсем из ума выжил? Я только кредитку перекрыла. И вообще, сдохнет пёс — меньше шерсти, давно пора».
В кабинете повисла пауза, плотная и липкая. Было слышно, как гудит компьютер на стойке администратора. Получилось, что старик купил спокойствие дочери ценой жизни единственного друга. Ирония судьбы скалилась из каждого угла: спас одну, чтобы предать другого.
Полкан снова вздохнул и лизнул холодный металлический стол.
— Девушка, — голос деда сорвался на шепот. — Давайте бланк. Не могу я смотреть, как он мучается. Раз денег нет лечить, пусть хоть уснет.
Администратор, пряча глаза, потянула из принтера лист согласия на эвтаназию. Шуршание бумаги прозвучало как выстрел.
— Стоп, — я встала, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Уберите эту бумажку.
— Андрей Сергеевич, готовьте наркоз, — мужчина с котом шагнул к стойке, решительно открывая бумажник. — Три с половиной тысячи. Всё, что есть наличкой. Батя, не трясись. Русские на войне своих не бросают, а тут тем более.
— Я пять добавлю, — карта легла на стойку рядом с мятыми купюрами. — Это на отпуск было, но дача никуда не убежит.
Ветеринар обвел нас взглядом. В его глазах мелькнуло что-то мальчишеское, озорное.
— Так. Я здесь главврач или кто? — он порвал бланк на эвтаназию. — Работу хирурга я дарю. У меня сегодня день аттракциона невиданной щедрости. Оплатите только препараты и шовный материал. Это тысяч пять выйдет. Остальное — Полкану на консервы, ему диета нужна будет, как космонавту.
Иван Кузьмич стоял, хватая ртом воздух. Он смотрел на деньги, на нас, на врача, и не мог сложить этот пазл в голове. Мир, который минуту назад был враждебным и холодным, вдруг повернулся к нему другой стороной.
— Люди… — он прижал руки к груди. — Я отдам! Я расписку напишу…
— Не надо расписок, — отрезал мужчина с котом. — Ты вот что, отец. Дай-ка свой телефон.
Старик послушно протянул старенький кнопочный аппарат, замотанный синей изолентой.
— Не вижу я кнопок, сынок. Помоги. Как сделать, чтобы она не звонила пока? Не могу я её голос слышать. Сердце рвется.
Мужчина несколько секунд колдовал над телефоном.
— Наталью в черный список. А смс я ей отправил. Короткое: «Банк закрыт. Лицензия отозвана». Пусть учится жить на свои, взрослая тётка уже.
— Дочь ведь… — тихо повторил Иван Кузьмич, принимая телефон обратно, как драгоценность. Но в голосе уже не было той обреченности.
— Родня — это не по крови, дед. Родня — это те, кто тебя в беде не бросил, — жестко сказала я. — Везите Полкана.
Санитары покатили каталку. Пёс, почувствовав движение, слабо вильнул хвостом — рыжим флагом надежды.
Полтора часа ожидания тянулись, как резина. Мы сидели в холле, пили дрянной кофе из автомата, который на вкус напоминал жженую бумагу, но казался амброзией. Иван Кузьмич рассказывал, как Полкан щенком сгрыз его парадные туфли. Он говорил взахлеб, боясь тишины.
Когда Андрей Сергеевич вышел, стягивая маску, мы вскочили одновременно, как по команде.
— Жить будет. Камень достали, кишечник цел. Через неделю швы снимем.
Иван Кузьмич осел на стул, закрыв лицо ладонями. Плечи его снова затряслись, но теперь это были другие слезы. Очищающие.
Я вышла на улицу. Вечерний город мигал огнями, пахло бензином и пылью. Обычный вечер вторника. Никто из прохожих не знал, что за этой стеклянной дверью только что произошла маленькая битва, где равнодушие проиграло всухую. Наталья, наверное, сейчас злится на «жадного» отца. Но это её проблемы. Иногда лучший способ помочь человеку — это перестать его спасать, позволив ему наконец повзрослеть. А у Ивана Кузьмича теперь есть новая семья. Немного странная, случайно собранная в очереди, но настоящая.