– Мам, это не просто шанс, это золотая жила! – Лида нависала надо мной, заполняя собой, кажется, всю шестиметровую кухню. – Кофейная точка в бизнес-центре. Проходимость бешеная. Нам не хватает всего двести тысяч, остальное кредит перекрывает. Через месяц вернем с процентами, клянусь!
Она схватила со стола печенье, откусила, крошки посыпались на клеенку. Я смотрела на эти крошки и на её новый смартфон, небрежно брошенный рядом с моей старой сахарницей. Контраст резал глаз.
– Лида, – я отодвинула чашку. – А где майские сто тысяч? Те, что вы брали на ремонт машины? Игорю работать было не на чем, помнишь? Ты божилась здоровьем внуков, что в июне отдадите. Сейчас ноябрь заканчивается.
Дочь поперхнулась. На секунду в её глазах мелькнула досада, будто я напомнила не о долге, а о том, что у неё шнурок развязался. Мелкая, досадная неприятность.
– Ой, ну опять ты начинаешь! – она закатила глаза так картинно, словно я морозила глупость. – У Игоря тогда с заказом форс-мажор вышел. Мы же семья, мам! Не чужие люди. Что ты эти копейки считаешь, когда у нас судьба решается? Мы разбогатеем – мы тебе втройне поможем! Санаторий оплатим, зубы сделаешь...
«Зубы». Она знала, куда бить. Моя улыбка давно требовала ремонта, но каждые сто тысяч уходили то на их «горящий» отпуск, то на починку их иномарок. Я для них стала чем-то вроде беспроцентного банкомата с функцией «пожалеть и накормить».
В прошлый раз я поверила. И позапрошлый тоже. Пять раз за три года. Я отрывала от своей пенсии, от «подушки безопасности», которую собирала по крохам. А потом приходила к ним и видела доставку из дорогого ресторана. И чувствовала себя выжатой тряпкой.
– Денег я дам, – сказала я сухо.
Лида выдохнула, расплылась в улыбке. Лицо сразу стало детским, родным. Хищное выражение исчезло.
– Мамулечка, спасибо! Ты самая лучшая! Перекинешь Игорю на карту?
– Нет.
Я встала, подошла к шкафу, где хранила документы в папке с завязками. Дочь напряглась, печенье замерло у рта.
– Деньги на вкладе. Я сниму. Но передам их тебе только у нотариуса. Оформим договор займа. Официально. С графиком и штрафами.
Лида медленно положила недоеденный кусок на стол. В кухне стало слышно, как натужно гудит старый холодильник и капает кран.
– Ты чего? – голос у неё стал низким, чужим. – С родной дочерью? Через нотариуса? Мам, тебе не стыдно? Ты нас за жуликов держишь?
– Мне стыдно, Лида, когда я в аптеке выбираю лекарство подешевле, потому что «детям нужнее». А зять в это время покупает себе, – я кивнула на её сумку, из которой торчал край коробки с умными часами, – очередную игрушку. Стыдно быть дурой в шестьдесят лет. Условия такие: договор, возврат через тридцать дней. Не вернете вовремя – иду за исполнительной надписью к нотариусу, и приставы блокируют счета Игоря. Ему же бизнес вести, проблемы с законом не нужны?
Лида вскочила. Стул с противным скрежетом проехал по линолеуму.
– Ну ты и... – она проглотила ругательство. – Хорошо! Поехали к твоему нотариусу! Подавись своими бумажками! Вернем мы всё, и ноги моей здесь больше не будет. Раз ты так с нами – то и мы так.
У нотариуса пахло пыльной бумагой и кондиционером. Лида подписывала договор, так сильно нажимая на ручку, что я боялась – стержень порвет лист. Деньги – плотную пачку наличных – она сгребла со стола не пересчитывая и вылетела в коридор, даже не кивнув мне на прощание. Дверь хлопнула так, что секретарь вздрогнула.
Месяц прошел в вакууме.
Мне никто не звонил. Я тоже молчала. Знакомые спрашивали: «Как там Лидочка?». Я отвечала: «В бизнесе, занята». А у самой внутри ворочался тяжелый, колючий ком. Правильно ли я поступила? Может, материнская любовь должна быть слепой и бездонной, как колодец? Но потом я вспоминала тот свежий маникюр за три тысячи и свои стоптанные сапоги. Нет. Колодец высох.
Срок возврата истекал во вторник.
В понедельник вечером телефон ожил. Лида.
– Мам, привет, – голос напряженный, елейный. – Как здоровье? Давление не шалит?
– Нормально. Что хотели?
– Слушай, тут такое дело... Точка открылась, народ пошел, но деньги пока в обороте. Нам нужно еще недели две. Или месяц. Мы проценты заплатим, честно! Игорь клянется...
– Лида, – перебила я. – У тебя перед глазами договор. Там дата. Завтра. Если денег не будет до шести вечера, в среду утром я иду к нотариусу оформлять взыскание.
– Ты не посмеешь! – маска заботы слетела мгновенно. – Ты дочери родной готова жизнь сломать из-за бумажек? Это Игорь, его репутация! Мама, очнись, ты же не коллектор!
– До шести вечера, Лида.
Я нажала «отбой». Пальцы не слушались, крышка от корвалола укатилась под стол. В висках стучало. Всю ночь я просидела в кресле, глядя, как свет уличного фонаря ползет по выцветшим обоям. Я представляла, какие проклятия сейчас несутся в мой адрес на их кухне. Как я превратилась из «мировой мамулечки» в главного врага.
Во вторник, в 17:45, телефон пиликнул. СМС от банка.
«Зачисление: 200 000 руб».
И следом еще одно, поменьше – проценты.
Они нашли деньги. Перезаняли, вытащили из кассы, продали что-то – мне было всё равно. Главное – они поняли, что мое «нет» – это не калитка, которую можно выбить ногой.
Полгода мы не виделись. Я знала через третьих лиц, что бизнес у них работает, крутятся.
А вчера в дверь позвонили. Я посмотрела в глазок – Лида. Одна. Без мужа, без требований.
Открыла.
– Привет, – буркнула она, глядя куда-то мне в плечо. В руках – коробка с тортом. – Чай есть?
– Есть, – ответила я, пропуская её в коридор. – Проходи.
Мы сидели на кухне. Лида ела торт, аккуратно подбирая крем ложечкой. Мы говорили о погоде, о ценах на ЖКХ, о том, что соседку снизу залили. Ни слова о деньгах. Ни слова о любви.
Я смотрела на дочь и видела: передо мной сидит взрослый человек. Чужой, жесткий, но взрослый. Она больше не клянчила, не ластилась, не пыталась купить меня лестью. Между нами выросла дистанция, холодная и прозрачная.
Она доела, вытерла губы салфеткой и встала:
– Ладно, пойду я. Дел много. Игорь ждет.
– Иди, – кивнула я.
Дверь за ней закрылась. Я знала: если она придет в следующий раз, то придет ко мне, а не к моему кошельку. А если не придет – значит, так тому и быть. Уж лучше честное одиночество, чем семья, построенная на неоплатных счетах.