Лифт застрял между вторым и третьим, словно намекая: дальше сама. Я перехватила синие полиэтиленовые ручки, которые впивались в ладони, как кандалы, и поплелась вверх по ступеням. В правом пакете лежала парная телятина для зятя — у Виталика слабый желудок, ему магазинное нельзя. В левом гремели банки с козьим молоком для внука. Себе я купила только батон и пачку чая по акции.
Дверь открыла Ира. На голове тюрбан из полотенца, лицо распаренное, розовое. Сладко пахнет скрабом и моим упущенным временем.
— Мам, ты чего так долго? — вместо приветствия бросила она, пропуская меня в коридор. — Я же просила к часу. У меня запись на брови, мастер ждать не будет. Мишка голодный, там в морозилке фарш, накрутишь свежих котлет.
Я поставила пакеты на пол. Тяжесть ушла из рук, но поселилась где-то в области сердца.
— Здравствуй, дочь. И я рада тебя видеть.
— Ой, мам, давай без театра, — Ира уже убегала вглубь квартиры, на ходу смазывая руки кремом. — Слушай, дело есть. Ты пенсию получила? Мы тут с Виталиком прикинули, нам на Турцию не хватает тысяч сорок. Цены взлетели — кошмар. Переведешь сегодня? А то бронь слетит.
Я замерла, так и не расстегнув молнию на сапоге. Правая десна, которая ныла с утра, вдруг стрельнула острой болью, будто туда загнали раскаленный гвоздь.
— Ира, я же говорила тебе в воскресенье. Мне к протезисту надо. Мост шатается, жевать нечем. Я эту сумму полгода по копейке собирала.
Дочь выглянула из комнаты. В одной руке телефон, в другой — ватный диск. Взгляд у нее стал колючим, оценивающим.
— Мам, ты серьезно? Зубы? Да они могут и подождать пару месяцев. А море — это здоровье ребенка! Мишка из соплей не вылезает. Ты о внуке вообще думаешь? Или только о себе? Да и кто тебе в рот заглядывает в шестьдесят лет? Ходи так пока, каши поешь.
Я медленно выпрямилась. Спина хрустнула, но расправилась.
— Я не могу ждать, Ира. И денег я не дам. Каши я, может, и поем. Но за свои деньги и со здоровым ртом.
Ирина вышла в коридор полностью, уперла руки в боки. Халат распахнулся, открывая новые пижамные штаны.
— Знаешь что? Это уже свинство! Эгоизм чистой воды. У тебя есть обязательства перед семьей. Мы молодые, нам жить надо, впечатления получать! А тебе что? На лавке сидеть? — голос её уже не напоминал ту девочку, которая когда-то прыгала на скакалке и нежно обнимала меня. — Мать должна помогать детям, а не о себе думать!
Я посмотрела на пакеты с телятиной. На свое отражение в зеркале — просто женщина в сером пальто. И вдруг мне стало легко. Словно я скинула ранец с кирпичами, который так долго тащила.
— Должна была, — согласилась я.
— Что «была»? — Ира моргнула, сбитая с толку моим спокойным тоном.
— Должна была. Раньше. Пока растила, пока учила, пока ипотеку вашу гасила. А сейчас, милая, срок долга истек.
Я развернулась к двери.
— Ты куда? А Мишка? А котлеты? — растерянно спросила дочь. — Я же на брови опоздаю!
— А это уже твои проблемы. Или Виталика. Пусть сам себе телятину крутит.
Я вышла на лестничную площадку и аккуратно, до мягкого щелчка, закрыла за собой дверь. Спускаться было легко. Я зашла в ближайшее отделение банка через два квартала.
— Хочу открыть вклад. Без возможности снятия на полгода, — сказала я девушке в окошке. — И перевести туда всё с текущей карты.
— Копите на мечту? — вежливо улыбнулась операционистка.
— На себя, — честно ответила я. — На улыбку и санаторий в Кисловодске.