Правило трёх звонков
Правило было не просто договорённостью. Это был священный ритуал. Три звонка подряд — жизнь или смерть. Так было с тех пор, как у Кати случилась паническая атака в метро, а он не брал трубку, слушая болтовню коллег.
В ту субботу правило сработало наоборот. И убило всё.
Марк только что закрыл ноутбук после шестичасового аврала. В квартире стояла тишина. Катя с утра укатила на дачу к подруге Ире — «подышать воздухом, пожарить шашлык». Он собрался валяться на диване, когда телефон завибрировал. Катя. ⭐️
— Алё, зай?
В трубке — не голос. Шуршание. Скрип. И её смех — не для него. Сдавленный, задыхающийся, тот самый, от которого у неё морщинки у глаз.
— …да прекрати! Не здесь же…
И мужской голос, приглушённый, ласковый:
— А что, кто услышит?
Марк замер. Ледяная игла вошла прямо в мозг.
— Кать? С кем ты?
Связь умерла. Обрыв.
Он уставился на экран. Сердце колотилось где-то в горле, дико, глухо. «Не может быть. Наверное… Наверное, у Иры кто-то в гости пришёл. Её брат. Или муж. Они шутят».
Он набрал снова. Гудки. Снова. Снова. Три сигнала беды. Тишина в ответ.
Он позвонил Ире. Та подняла трубку с хрустом чипсов и смеха.
— Марк? Привет!
— Катя с тобой?
— Нет ещё, жду! Говорила, к семи будет. Что-то случилось?
— Нет, — выдавил он. — Всё нормально.
Он положил трубку. В голове вдруг стало очень тихо и очень ясно. Как в замедленной съёмке. Он поднял свой телефон, открыл «Локатор». Синяя точка — это он. Фиолетовая — Катя. Она была не на даче. Она была в городе. В районе той самой гостиницы «Версаль», адрес которой он как-то мельком видел в её навигаторе и зачем-то запомнил.
Его не трясло. Его не рвало. Его наполнила странная, свинцовая тяжесть. Он взял ключи и поехал. Без мысли, что будет делать. Просто поехал.
Он встал напротив убогой гостиницы. Ждал. Часы на приборной панели отсчитывали секунды. Каждая — как удар током по нервам. Он курил, одну за другой, хотя бросал год назад. Пальцы не слушались.
И вот — дверь распахнулась. Она вышла. Поправляя волосы. За ней — он. Молодой, в дурацкой розовой рубашке. Он что-то говорил, улыбаясь во весь рот. Катя смотрела ему в рот, и на её лице было то самое выражение — обожание, лёгкость. Такое, какое Марк не видел у себя дома лет пять.
Он сидел в машине и смотрел. Казалось, сейчас лопнет грудная клетка. Он ждал, когда хлынет боль, ярость, желание выскочить и бить морды. Но ничего не приходило. Был только леденящий, всепоглощающий стыд. Стыд за то, что он здесь, что он это видит. Стыд за то, что он стал тем самым рогоносцем из анекдотов, которого водят за нос.
Они попрощались. Он обнял её за талию, она сделала шаг назад, но улыбка не сошла с её лица. Сели в разные машины.
Марк поехал за её такси. Он видел, как она, сидя на заднем сиденье, достала зеркальце, поправила помаду, затем закрыла лицо руками. На секунду. Потом глубоко вздохнула, и лицо снова стало привычным, пустым. Она готовилась играть свою роль. Его жены.
Когда такси свернуло на дачу, Марк остановился на обочине. Он бил кулаком по рулю. Раз. Два. Десять. Резина вмялась, костяшки стёрлись в кровь.
— Сука! — выкрикнул он в пустой салон. — Сука, сука, сука!
Он ревел. Без слёз. Хрипло, по-звериному. Пока не сел голос. Пока не кончился воздух.
Потом взял телефон. Набрал её номер. Рука не дрожала.
— Алло? — её голос был усталым, домашним.
— Как шашлыки? — спросил он. Собственное спокойствие испугало его.
— Нормально. Ира угли ещё мучает. А что?
— Я слышал странные звуки по телефону. Ты с кем-то была?
Пауза. Слишком долгая.
— Марк, я же сказала! Телефон в кармане! Ты с ума сошёл со своей паранойей? Я одна!
В её голосе — раздражение. И страх. Слышимый, как звон стекла.
— Ладно, — сказал он тихо. — Просто проверял.
Он положил трубку. И начал плакать. По-настоящему. Соплями, слюнями, всхлипами взрослого мужика, который вдруг понял, что его жизнь — труха. Он плакал не о ней. Он плакал о себе. О том Марке, который верил, что его правило трёх звонков защищает семью. Идиот. Оно просто быстрее привело его к правде, которую он не хотел знать.
Он приехал домой в два часа ночи. В прихожей стоял её чемодан. Она вернулась раньше. В спальне горел свет. Он зашёл.
Она сидела на кровати, в его футболке, и смотрела на него. В её глазах не было ни вины, ни страха. Была усталая готовность к бою.
— Ты следил за мной.
— Ты врала мне.
— А что ты хотел? — её голос сорвался на крик. — Ты живешь на работе! Ты приходишь и ты — труп! С тобой нельзя поговорить, тебя нельзя обнять! Ты…
— ЗАТКНИСЬ!
Он не кричал. Он прошипел. Так, что она отпрянула.
— Не смей. Не смей сейчас рассказывать, какой я плохой. Я — плохой. Ты — шлюха. Вот и вся разница. Я ухожу.
Он повернулся, чтобы идти собирать вещи. И тут она вскрикнула. Не слово — животный звук. И бросилась за ним, схватила за рукав.
— Марк, нет! Подожди! Это ничего не значит! Это была ошибка! Один раз! Я люблю тебя!
Он обернулся. Смотрел на её лицо, искажённое истерикой. На её руки, вцепившиеся в него. Ему было противно. Физически, до тошноты.
— Отцепись, — сказал он глухо.
— Нет! Не уходи! Ради Вани! Мы всё исправим!
При имени сына в нём что-то дрогнуло. И тогда он увидел это. На её шее, чуть ниже уха, маленький красный след. Засос.
Всё. Это был финальный штрих. Не просто измена. Наглость. Плевок в лицо.
Он с силой оторвал её руки от себя.
— Глянь на себя в зеркало, — бросил он. — На шее. И после этого говори об исправлениях.
Он вышел. На кухне налил стакан воды. Руки тряслись так, что он расплескал половину. Он слышал, как в спальне рухнуло что-то тяжелое. Потом тишина.
Он пошёл в комнату Вани. Сын спал, закутавшись в одеяло с тачками. Марк сел на корточки рядом, положил руку на его тёплую голову. И понял, что с этого момента он для этого ребёнка навсегда разделится на «папу до» и «папу после». И «после» будет хуже.
Он собрал рюкзак. Документы, ноутбук, пара футболок. На прощанье зашёл в спальню. Она сидела на полу, прислонившись к кровати, и смотрела в одну точку. На её шее алело то самое клеймо.
— Ключи от гаража оставил на тумбе, — сказал он. — За Ваней заеду в воскресенье.
Она не ответила. Не подняла головы.
Он вышел на лестничную клетку. Дверь закрылась с мягким щелчком. И тут его накрыло. Он прислонился к холодной стене и сполз на пол. Тихий, бесконечный вой вырывался из него, но звука почти не было. Только хрип и конвульсивные вздохи. Он разрывался на части прямо здесь, на бетонном полу между этажами, и ему было всё равно, кто услышит.
Когда всё внутри перегорело, он поднялся. Спустился к машине. Сел за руль. Включил зажигание. А потом вытащил телефон. Зашёл в настройки. Нашел её номер. Катя. ⭐️
Палец замер над кнопкой «Удалить контакт». Это было страшнее, чем уйти. Стереть её из своей жизни цифру за цифрой.
Он нажал.
«Вы уверены?»
Он нажал «Да».
Потом открыл «Локатор». Убрал её из «Друзей». Подтвердил.
Экран погас. Он сидел в темноте, и только свет фонаря падал на пустые руки.
Правило трёх звонков умерло. Оно умерло в тот момент, когда он услышал в трубке чужой мужской смех. А сейчас умерло и всё остальное. Остался только он. И тишина. Такая оглушительная, что в ушах звенело.
Он тронулся с места. Куда — не знал. Просто вперёд. Прочь от этого дома, от этой жизни, от себя прежнего.
А в бардачке, как ироничный памятник, лежала её зарядка для телефона. Та самая, которую она вечно забывала. Он больше не будет ей напоминать.
---
Вы слышали эту тишину после взрыва? Поставьте лайк, если понимаете, о чём говорит эта пустота в груди. Подпишитесь на канал — здесь говорят о том, что болит, без прикрас и готовых ответов.
Скажите честно: что, по-вашему, ломает мужчину в такой истории сильнее — удар по любви или удар по самооценке, по ощущению себя «главным»? Пишите в комментариях. Порой, чтобы встать, нужно сначала признать, насколько сильно сбило с ног.