Я вывернул её тумбочку в ванной к чёрту. Крема, баночки, херня какая-то — всё полетело на кафель. Где, блин, зарядка? И тут моя рука натыкается на коробочку. Лёгкую. Пустую. «Тест на беременность. 1 шт.».
Стою, смотрю на эту розовую хрень, и в башке сначала тишина. Потом мысль, тупая, как топор: «Лена… беременна? От кого?»
На кухне лежали билеты в театр на послезавтра. Наша десятая годовщина, блять. Я, идиот, даже кольцо новое присмотрел. А тут — этот поганый коробок.
Я рванул в спальню. Вышвырнул всё из её тумбочки у кровати. Пачки писем, косметику, блокноты. И нашёл. Использованный. Две полоски. Яркие, наглые.
Меня просто затрясло. Со всей дури швырнул эту пластиковую палочку в стену. Она отскочила и закатилась под кровать. Я сел на пол, спина к холодной стене, и зарычал от бессилия. Просто: «А-а-а-а-а!» — в пустую квартиру.
Флешбэк. Но не для ностальгии, а для злости.
Пять лет назад врач, ухмыляясь, как будто новость хорошую говорил, выдал:
«Шансы, грубо говоря, стремятся к нулю. Вы, конечно, герой, если будете пытаться…»
Я тогда сжал кулаки, а Лена схватила меня за руку. «Ничего, — сказала она. — ЭКО сделаем».
Мы и сделали. Дважды. После второго раза она пришла домой, села на пол в прихожей и сказала, глядя куда-то мимо меня:
«Всё. Я больше не могу. Вырежи мне всё к чёрту, только не это. Закрой тему».
Я закрыл. Как дурак.
А теперь эти две полоски. Значит, не со мной она тему закрыла.
Я набрал её номер. Она подняла на втором гудке.
«Привет! Я у мамы, всё хорошо!»
Голос — сахарный сироп. Раньше умилялся. Сейчас скрипел зубами.
«Лена. Ты мне ничего не хочешь сказать?»
Пауза. Слишком долгая.
«О чём? Ты странный какой-то…»
«Проверь свою тумбочку в ванной. Может, чего не хватает», — бросил я и сбросил. Рука дрожала.
Ад. И его зовут «Телеграм».
Её ноутбук стоял на столе. Я всадил пароль — дату нашей свадьбы — с такой силой, что клавиши треснули. Открыл Telegram. Не стал искать. Вбил в поиск: «беременность».
Чат. «Антон». Не «коллега Антон». Не «друг Антон». Просто «Антон». Я ткнул пальцем так, что экран затрещал.
Прокрутил. Месяц назад.
Лена: Антон, я в панике. Месячных нет.
Антон: Тест купи. Не томи.
Через день.
Лена: Две полоски.
Антон: От меня?
Лена: Да.
Антон: Ну, поздравляю. И что теперь?
Лена: Не знаю. Муж… ты же знаешь его историю. Он сразу поймёт.
Антон: Решай быстрее. Потом не отвертишься.
Лена: Я рожаю.
Антон: Ты в своём уме? Как ты ему это впаришь?!
Лена: Скажу, что чудо. Он в это поверит. Он слепой. Он так хочет ребёнка, что поверит во что угодно.
Антон: Это же подло.
Лена: Это шанс. Для нашей семьи.
Я читал и чувствовал, как по рёбрам ползёт белая, холодная ярость. Не боль, не обида. Чистая, концентрированная злоба. Она назвала меня слепым. Слепым!
Прокрутил ещё. Он слал голосовухи (слушать не стал, боялся разнести ноутбук). Он писал: «Я не готов к детям», «У меня другие планы». Она умоляла: «Но это же твой ребёнок!». Он в ответ: «Ты сама решила это оставить. Разбирайся».
А потом. Последнее её сообщение, от вчерашнего дня:
«Скажу ему на годовщину. Будет такой сюрприз, охренеет».
Охренеет. Да, сука, точно охренею.
Я вскочил, схватил стул и запустил им в стену. Ножка отлетела. Потом увидел на столе билеты в театр. Те самые. Разорвал их пополам, потом ещё и ещё, пока из рук не посыпалась мелкая бумажная снежная крупа. Подарок. Сюрприз. Охренеет.
Она приехала под вечер. Я слышал, как ключ поворачивается в замке. Как она весёлым голосом кричит: «Я дома-а-а!»
Я стоял посреди гостиной, среди обломков стула и клочьев бумаги. Дышал, как бык.
Она зашла, улыбка до ушей. Увидела меня, увидела разгром. Улыбка скисла.
«Что… что тут произошло? Ты что, дрался?»
«Да, — прошипел я. — Дрался. С собственной жизнью. И просрал».
Она сделала шаг назад. «Ваня, ты меня пугаешь…»
Я не стал говорить. Просто шагнул к ней, сунул ей в руки тот самый тест, что подобрал из-под кровати.
«Объясни. Объясни сейчас, или я не ручаюсь за себя».
Она посмотрела на тест, потом на меня. Глаза стали огромными, стеклянными. «Я… я хотела сделать сюрприз! Чудо же, Ванек!»
«Чудо, — я засмеялся, и смех вышел противным, каркающим. — А Антон тоже в курсе про наше чудо? Или он думает, что это его личное ебаное чудо?»
Её будто током ударило. Вся похолодела, побелела.
«Какой… Антон? Я не понимаю…»
«Не понимаешь? — я рванулся к ноутбуку, открыл его, тыкнул пальцем в экран. — Вот этот Антон! Который не готов к детям! Который говорит, что это подло — подсовывать мне своего выблядка! Этот, сука, Антон!»
Она ахнула, рука полетела ко рту. Слёзы хлынули сразу, ручьём. «Ваня, это не так… Это можно объяснить…»
«ОБЪЯСНИ! — рявкнул я так, что она вздрогнула и прижалась к стене. — Ну, давай! Только честно! Как ты два года спала с этим Антоном? В нашей постели? Или на стороне? Как ты улыбалась мне в лицо, когда он тебе в телефоне писал? Как ты планировала всучить мне его ребёнка и делать вид, что мы счастливая семья?!»
Она рыдала, слова путались. «Мне было одиноко… Ты вечно на работе… Ты перестал меня замечать…»
«ОДИНОКО? — меня снова понесло. Я подошёл вплотную. — Значит, я, пашу как лошадь, чтобы ты ни в чём не нуждалась, это «одиноко»? А он, этот урод, который даже ребёнка от тебя не хочет — это «тепло»? Ты, мразь конченная…»
«Я люблю тебя! — выкрикнула она сквозь слёзы. — Он — ничего! Я порву с ним!»
«Уже порвала! — заорал я в её лицо. — Я ему уже написал! Сказал, что ты всё рассказала и ждёшь его с распростёртыми объятиями и пузом! Посмотрим, приедет ли он к тебе теперь!»
Это была неправда. Я не писал. Но мне дико хотелось причинить ей такую же боль, как мне. Чтобы она тоже почувствовала, как это — когда мир рушится в одну секунду.
Она смотрела на меня с ужасом. «Зачем ты это сделал…»
«А ты зачем всё это сделала? — голос у меня сорвался на шёпот, но от этого стало только страшнее. — Зачем? Ответь!»
Она молчала, вся скукожившись.
«Молчишь. Ладно. Тогда слушай мой план, — я отступил на шаг. — Ты завтра же сваливаешь отсюда. К маме, к Антону, на хутор к тётке — мне плевать. Развод я оформлю. Если попробуешь претендовать на квартиру, я вывалю в суд всю эту переписку. Про «слепого мужа» и «шанс для семьи». Посмотрим, кто кого. А ребёнка своего рожай и расти. На алименты не рассчитывай — не мой. Понятно?»
Она просто кивала, мелко, испуганно, не в силах вымолвить ни слова.
«Всё, — сказал я. — Концерт окончен. Убирайся с глаз моих».
Я прошёл в спальню, начал сгребать свои вещи в мешок для строительного мусора. Нашёл подходящий. Она стояла на пороге, плакала тихо, всхлипывала.
«Ваня… прости…»
Я обернулся.
«Знаешь, что самое поганое? Я бы простил. Если бы ты пришла и сказала: «Всё, я нагуляла, беременная, ухожу». Я бы ненавидел тебя, но уважал бы хоть чуть. А ты… ты хотела сделать меня окончательным лохом. Чтобы я растил его папулеву кровь и целовал тебя в губы, которые его целовали. Это, сука, не простится. Никогда. Запомни».
Я вышел, хлопнув дверью так, что сработала сигнализация на машине у соседа. Не пошёл к другу. Поехал в тренажёрный зал, который работал круглосуточно. Два часа долбил грушу, пока руки не онемели. Потом сел в раздевалке на лавку, трясся от адреналина и смотрел на свои сбитые в кровь костяшки. Хорошая боль. Настоящая. Не та, что внутри, от которой сойти с ума можно.
Развод прошёл быстро. Она не высовывалась. Я сменил замки. Выкинул всё, что напоминало о ней: фото, её халат, даже чашки, которые она любила. Купил новые. Чёрные, тяжёлые. Чтобы если швырнуть в стену — не разбились.
Иногда звонит её мать. Я не беру. Однажды поднял.
«Ваня, она же одна с ребёнком… Дочка у тебя теперь есть, хоть и не родная…»
Я сказал тогда очень тихо, но чётко: «Если вы ещё раз назовёте этого ребёнка моей дочкой, я пришлю вам копию переписки вашей дочери, где она подробно описывает, как и где трахалась с его отцом. Вам интересно будет почитать?»
Больше не звонили.
Я не стал лучше. Не нашёл утешения. Просто научился с этой злостью жить. Она как ржавая гиря на цепи — тяжело, гремит, но привыкаешь. Иногда иду мимо детской площадки, вижу отцов с колясками, и эта гиря бьёт меня под дых. Но уже не так больно. Просто тошнит.
Вот и вся история. Не про то, как благородно страдал. А про то, как хотелось всё крушить и жечь. И как в итоге сжёг только мосты. И правильно сделал.
А у вас было такое, когда хотелось не плакать в подушку, а ломать стены? Когда предательство накрывало не волной тоски, а волной чистой, бешеной злобы? Как вы её выплеснули, или она до сих пор где-то внутри сидит? Пишите в комментах. Может, свои истории гнева расскажете — вместе веселее.