— Ты нормальная вообще?! — голос Гоши гремел по квартире, как удар грома. — А я тебя предупреждал! Ясно же сказал — никаких твоих курсов, никаких посиделок с подружками! Работа, дом, семья. Всё! Больше ничего!
Лариса стояла у окна, прижав ладони к подоконнику. За стеклом мелькали огни города — где-то там, в этой темноте, жила другая жизнь. Та, о которой она мечтала по ночам, когда Гоша храпел рядом, раскинувшись на всю кровать.
— Я записалась на курсы английского, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Всего два раза в неделю.
— Шуры-муры будешь в другом месте крутить! — рявкнул Гоша, подходя ближе. — А в моём доме ты должна подчиняться мне и маме!
Вот оно. То самое. Каждый раз, когда Лариса пыталась хоть что-то изменить в своей жизни, он выдавал эту фразу. «Мне и маме». Как будто Евдокия Николаевна была второй супругой в этом браке.
Лариса обернулась. Муж стоял посреди комнаты — крупный, красный от злости, в растянутом свитере с пятном от кетчупа. Когда-то, семь лет назад, он казался ей сильным и уверенным. Теперь она видела только раздражающую самоуверенность человека, который привык получать всё по первому требованию.
— Твоя мама живёт в соседнем доме, — сказала Лариса, удивляясь собственному спокойствию. — Это не её дом. Это наш дом.
Гоша усмехнулся — так, что у Ларисы всё сжалось внутри.
— Наш? — он сделал шаг вперёд. — Квартиру мама подарила. На мою фамилию. Так что это мой дом. А ты здесь живёшь, пока я разрешаю.
Где-то на кухне зазвонил телефон. Лариса вздрогнула, но не пошла отвечать. Звонок оборвался, потом начался снова.
— Это мама, — Гоша направился к кухне. — Небось чует, что ты опять бунтуешь.
Лариса осталась стоять у окна. В отражении стекла она видела себя — бледную, с тёмными кругами под глазами, в старом домашнем халате. Тридцать два года. Когда она успела стать такой?
Из кухни донёсся голос Гоши — услужливый, почти ласковый:
— Да, мам, конечно... Нет, я не забыл... Сейчас приедем, только Ларису соберу...
Лариса закрыла глаза. Значит, опять к свекрови. Опять три часа сидеть за столом, пока Евдокия Николаевна будет рассказывать, как правильно мыть полы и почему современные женщины не умеют беречь семью.
Гоша вернулся, сунул ноги в кроссовки.
— Собирайся. Мама просила зайти. Дядя Петя приехал из Саратова, хочет всех увидеть.
— Сейчас девять вечера, — сказала Лариса. — Я устала. Сходи один.
Лицо мужа потемнело.
— Я сказал — собирайся.
Она посмотрела на него. И вдруг поняла — если сейчас пойдёт, то завтра будет так же. И послезавтра. И через год. Вся жизнь — бесконечная череда «мама сказала», «мама просила», «мама хочет».
— Нет, — произнесла Лариса.
Гоша замер.
— Что ты сказала?
— Я сказала «нет». Я не пойду. Я не хочу.
Несколько секунд он молчал. Потом медленно снял кроссовки.
— Хорошо, — голос его стал тихим, почти ласковым. — Тогда собирай вещи. И езжай к своей маме. В деревню. Там тебе и место.
Лариса почувствовала, как внутри что-то оборвалось.
— Ты меня выгоняешь?
— Я даю тебе выбор, — Гоша скрестил руки на груди. — Либо ты нормальная жена, которая уважает мужа и его семью. Либо ты свободна. Но без денег, без квартиры, без ничего. Как пришла — так и уйдёшь.
В этот момент в прихожей щёлкнул замок. Лариса обернулась — в дверях стояла Евдокия Николаевна. С ключами от их квартиры, которые Гоша дал ей «на всякий случай».
— Что тут происходит? — свекровь сняла норковую шапку, оглядела комнату строгим взглядом. — Гоша, ты что, один? Я же просила вас обоих...
— Лариса бунтует, — буркнул Гоша. — Говорит, что не пойдёт.
Евдокия Николаевна повернулась к невестке. Маленькая, сухонькая, в дорогой дублёнке — она умела одним взглядом заставить почувствовать себя пылинкой.
— Лариса, милая, — голос её звучал сладко, но в глазах был лёд. — Я понимаю, что ты устала. Но семья — это святое. Дядя Петя привёз гостинцы, хочет познакомиться с тобой поближе. Неужели так сложно уделить пару часов?
— Евдокия Николаевна, уже поздно, и я...
— Ты что, считаешь себя важнее семейных традиций? — перебила свекровь. — Знаешь, Гоша мог бы жениться на ком угодно. На Танечке, например — дочери директора завода. Умница, красавица, с приданым. А он выбрал тебя. Деревенскую девочку. И мы тебя приняли как родную.
Лариса сглотнула. Этот аргумент она слышала сотни раз.
— А ты как благодаришь? — продолжала Евдокия Николаевна, снимая дублёнку. — Курсы какие-то. Личная жизнь. Забыла, кому обязана всем, что у тебя есть?
Лариса смотрела на эту женщину и вдруг увидела своё будущее. Через двадцать лет она станет такой же — жёсткой, требовательной, контролирующей. Будет приходить к сыну с ключами, указывать невестке, как жить. И считать это нормальным.
— Знаете что? — голос Ларисы дрогнул, но она продолжила: — Вы правы. Гоша действительно мог жениться на ком угодно. Может, ему и стоило.
Свекровь вскинула брови. Гоша шагнул вперёд:
— Ты о чём сейчас?
— Я о том, что не хочу больше играть в счастливую семью, — слова вырывались сами собой. — Не хочу спрашивать разрешения, куда мне пойти. Не хочу отчитываться за каждую минуту. И не хочу жить в доме, где меня терпят как одолжение.
Евдокия Николаевна презрительно фыркнула.
— Ишь, какая гордая выискалась. А жить-то где будешь? У мамочки в деревне, в доме без удобств? Или думаешь, на работе заработаешь на квартиру? Ты же продавщица в магазине косметики.
— Буду снимать, — Лариса шагнула к шкафу, достала сумку. — Найду комнату. Как-нибудь.
Гоша смотрел на неё с недоверием.
— Ты серьёзно сейчас? Из-за каких-то курсов?
— Не из-за курсов, — Лариса начала складывать вещи. Руки дрожали, но она заставила себя двигаться. — Из-за того, что перестала быть человеком. Я стала функцией. Женой. Невесткой. А где я сама?
— Психанула, — констатировала Евдокия Николаевна. — Надо к психологу сводить. Или к священнику. Пусть объяснит, что такое семейные ценности.
Лариса застегнула сумку. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет.
— Я пойду, — сказала она.
И направилась к двери.
Гоша преградил ей путь, встав в дверях так, что пройти было невозможно.
— Стой! Ты никуда не пойдёшь, пока я не закончу! — он дышал тяжело, лицо наливалось краснотой. — Ты думаешь, проблема в курсах? Проблема в том, что ты вообще забыла, кто я для тебя! Ты как жена себя ведёшь? В спальне — как чужая какая-то! Лежишь бревном, отворачиваешься. Я к тебе с лаской — а ты морщишься!
Лариса похолодела. Неужели он сейчас... при матери...
— Гоша, давай не при...
— А что «не при»? — он повысил голос. — Мама всё понимает! Она женщина взрослая! И она знает, что жена должна мужа уважать во всём! А ты что делаешь? Головная боль у тебя постоянно, устала, не хочу! Месяц уже как отказываешь!
Евдокия Николаевна кивнула, устраиваясь на диване, словно собиралась смотреть спектакль.
— Гоша прав, Лариса. Супружеский долг никто не отменял. Я своему мужу, царствие ему небесное, никогда не отказывала. Даже когда болела. Потому что понимала — мужчине это необходимо. Это физиология.
Лариса почувствовала, как кровь приливает к лицу. Стыд, злость, отвращение — всё смешалось в тугой ком где-то в горле.
— Вы с ума сошли? — прошептала она. — Вы сейчас обсуждаете нашу интимную жизнь? Втроём?
— А что тут обсуждать? — Евдокия Николаевна поправила причёску. — Факты. Гоша жалуется, что ты холодная. Что ему приходится практически выпрашивать элементарное внимание. Разве это нормально?
— Мам, ты скажи ей! — Гоша развернулся к матери. — Объясни, что женщина должна...
— Должна любить своего мужа, — подхватила свекровь. — И показывать эту любовь. А не закрываться в ванной и притворяться спящей.
Лариса стояла, не веря своим ушам. Значит, Гоша рассказывал матери всё. Обсуждал с ней их постель, её отказы, её слёзы. Делился, как будто речь шла о сломанной технике, которую нужно починить.
— Знаешь, что я думаю? — Евдокия Николаевна поднялась, подошла ближе. — Если жена не справляется со своими обязанностями, мужчина имеет право искать утешения на стороне. И я, как мать, буду на его стороне.
Лариса вздрогнула.
— То есть вы... вы хотите сказать...
— Я хочу сказать, что если у Гоши появится женщина, которая будет ценить его внимание и заботу, я не буду против, — свекровь говорила спокойно, как о погоде. — Более того, я считаю, что это естественно. У нас в роду мужчины всегда были темпераментными. Дед Гоши содержал любовницу пятнадцать лет, и бабушка прекрасно об этом знала. И ничего, семья сохранилась.
Гоша слушал с довольной ухмылкой. Лариса поняла — этот разговор они уже вели. Наедине. Мать давала сыну благословение на измены, объясняла, что это нормально, что виновата жена.
— Вы больная, — выдохнула Лариса. — Вы оба больные. Это же ненормально!
— Ненормально — это когда жена забывает о своих обязанностях, — отрезала Евдокия Николаевна. — Я Гошу родила, выкормила, вырастила. Отдала тебе готового мужчину — работящего, непьющего, с квартирой. А ты что? Не можешь элементарно о нём позаботиться!
— Позаботиться? — голос Ларисы сорвался на крик. — Я встаю в шесть утра! Готовлю, стираю, убираю! Работаю до семи вечера! Прихожу — снова готовка, снова уборка! Когда мне заботиться? Когда мне вообще дышать?
— Ой, какая мученица, — протянула свекровь. — Все женщины так живут. И ничего, не жалуются. А ты разнылась. Устала она. У меня трое детей было, я на двух работах пахала — и ничего, мужу внимание уделяла.
Гоша скрестил руки на груди.
— Вот видишь? Мама в твоём возрасте успевала всё. А ты одна, детей нет, и то не справляешься.
— Детей нет, потому что ты говорил — рано! — Лариса чувствовала, как внутри всё кипит. — Сначала квартиру обставим, потом машину купим, потом ещё что-нибудь! А на самом деле ты просто не хочешь ответственности!
— Не ври! — рявкнул Гоша. — Я всегда хотел детей! Просто с такой холодной женой как ты...
— Холодной? — Лариса шагнула вперёд. — Может, я холодная, потому что ты воспринимаешь меня как прислугу с дополнительными функциями? Может, мне просто противно, когда ты лезешь ко мне после того, как весь вечер орал и унижал?
Евдокия Николаевна цокнула языком.
— Вот она, современная женщина. Эмансипация головы вскружила. Раньше жёны понимали — мужчина имеет право на характер. Он устаёт, нервничает, ему надо выпустить пар. А жена должна понять, принять, успокоить.
— Выпустить пар? — Лариса смотрела на неё с ужасом. — Он орёт на меня каждый день! Контролирует каждый шаг! Запрещает встречаться с друзьями, учиться, развиваться! И я должна это терпеть и ещё улыбаться в постели?
— Должна быть благодарной, — жёстко сказала свекровь. — Откуда ты родом? Из деревни, где зарплата десять тысяч в месяц. Кем бы ты там была? Никем. А здесь у тебя всё есть. Крыша над головой, еда, одежда. Гоша тебя из грязи вытащил.
— Я не из грязи! — голос Ларисы зазвенел. — Моя мама честный человек! Мы жили небогато, но достойно!
— Достойно, — передразнила Евдокия Николаевна. — В доме с печкой, с туалетом на улице. Знаешь, сколько таких «достойных» мечтают выскочить замуж за городского? Гоша тебя выбрал из жалости. Я ему говорила — возьми девушку своего круга. Нет, захотел облагодетельствовать бедняжку.
Лариса почувствовала, как слёзы подступают к глазам. Но она не заплачет. Не даст им этого удовольствия.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Значит, из жалости. Тогда зачем я вам нужна? Отпустите меня. Найдите Гоше кого-нибудь из его круга. Умную, богатую, послушную.
Гоша усмехнулся.
— А ты думаешь, я не найду? Да у меня на работе три девчонки глазки строят! Одна, Светка, так вообще прямо говорит — уходи от неё, я буду тебя ценить.
Лариса замерла.
— То есть ты уже... у тебя уже есть...
— Пока нет, — он пожал плечами. — Но если ты и дальше будешь так себя вести, то появится. И я не виноват буду. Сам виноват.
— Молодец, сынок, — одобрительно кивнула Евдокия Николаевна. — Правильно. Пусть знает, что мужика надо беречь. А то распустилась совсем.
Лариса подняла сумку.
— Всё. Я ухожу. Прямо сейчас.
— Да куда ты пойдёшь в десять вечера? — фыркнул Гоша. — На вокзал? В ночлежку?
— Не твоё дело.
Она дёрнула дверь, но Гоша перехватил её за руку.
— Я тебе разрешения не давал уходить!
— Отпусти меня!
— Гоша, держи её, — скомандовала Евдокия Николаевна. — Пусть остынет. Психованная баба — опасная баба. Может чего натворить.
Лариса вырвала руку, отшатнулась к стене.
— Вы не имеете права меня держать! Я уйду! И подам на развод!
— На развод? — Евдокия Николаевна рассмеялась. — Милая моя, ты вообще понимаешь, что тогда одна останешься? Без гроша. Квартира на Гоше. Денег у тебя нет. Алиментов не будет, детей-то нет. Что ты суду скажешь? Что муж внимания требовал? Так это его законное право!
Лариса прижала сумку к груди. Сердце билось как бешеное. Надо выйти отсюда. Немедленно. Пока окончательно не сошла с ума.
Она резко шагнула вперёд, оттолкнув Гошу плечом. Тот не ожидал такого напора и покачнулся, выпустив её руку. Секунды — всего несколько секунд, но Лариса успела рвануть дверь и выскочить на лестничную площадку.
— Стой! — заорал Гоша. — Ты куда?!
Но она уже летела вниз по ступенькам, перепрыгивая через две, три. Сумка билась о бок, в ушах шумела кровь. Где-то наверху хлопнула дверь — значит, погнались. Лариса ускорилась, едва не потеряв равновесие на повороте между этажами.
— Лариса! Вернись немедленно! — голос Евдокии Николаевны эхом отдавался в подъезде. — Ты пожалеешь! Слышишь? Пожалеешь!
Первый этаж. Тяжёлая дверь. Лариса налегла на неё всем телом, выскочила на улицу. Январский воздух обжёг лёгкие, но она не остановилась. Бежала по заснеженному двору, проваливаясь в сугробы, поскальзываясь на льду. На ногах были домашние тапочки — дурацкие, розовые, с помпонами. Промокли мгновенно, ноги уже не чувствовались.
За спиной грохнула дверь подъезда.
— Лариса! — Гоша выскочил на крыльцо в одних носках. — Стой, я сказал!
Но она не остановилась. Выбежала со двора на проспект, где сияли витрины круглосуточных магазинов и мчались редкие машины. Первый попавшийся троллейбус — Лариса запрыгнула в него на ходу, чуть не потеряв сумку. Водитель что-то крикнул, но она уже протискивалась в глубину салона, между сонными пассажирами.
Обернулась — Гоша стоял на тротуаре, размахивал руками. Рядом появилась Евдокия Николаевна в своей норковой шапке, что-то кричала, тыкала пальцем в сторону троллейбуса. Но транспорт уже набрал скорость, уносил её прочь от этого кошмара.
Лариса опустилась на сиденье, прижав сумку к груди. Руки тряслись так сильно, что она едва могла удержать вещи. В салоне было душно, пахло мокрой одеждой и дешёвой парфюмерией. Рядом дремала женщина с огромным пакетом, напротив подросток залипал в телефон.
Что она наделала? Куда поедет? Денег в кошельке — от силы полторы тысячи. Карта привязана к Гошиному счёту, он заблокирует, как только опомнится. Телефон... Лариса полезла в карман халата. Телефона не было. Забыла на кухонном столе.
Паника накатила волной. Без телефона, без денег, в халате и мокрых тапочках. Куда она едет? К маме в деревню? Четыреста километров, на автобус денег не хватит. К подруге Тане? Но Таня переехала в другой город полгода назад. Других близких друзей не осталось — Гоша методично отсекал всех, кто мог бы поддержать, составить компанию, дать совет.
Троллейбус остановился у станции метро. Лариса вышла, огляделась. Вокзал. Надо добраться до вокзала. Там можно переночевать в зале ожидания, а утром придумать план.
Она спустилась в метро, купила жетон за последние деньги. Эскалатор уносил её всё глубже, в подземелье, где гудели поезда и спешили люди. Никто не обращал внимания на женщину в халате — в Москве и не такое видели.
Лариса села в вагон, прислонилась головой к холодному стеклу. В отражении видела своё лицо — бледное, с размазанной тушью под глазами. Жалкое зрелище. Может, Гоша прав? Может, она действительно неблагодарная дура, которая сбежала из тёплого дома в никуда?
Нет. Она вспомнила лицо свекрови, когда та говорила про любовницу. Вспомнила, как Гоша обсуждал их постель с матерью, словно речь шла о неисправной кофеварке. Это не дом. Это клетка. Золотая, уютная, но клетка.
Вокзал встретил её ярким светом, гомоном голосов и запахом свежей выпечки. Лариса нашла зал ожидания, забилась в угол на жёстком пластиковом сиденье. Вокруг сидели такие же ночные призраки — кто-то дремал, кто-то уткнулся в телефон, кто-то просто смотрел в пустоту.
Она достала из сумки вещи — две футболки, джинсы, нижнее бельё, косметичку. Собирала второпях, даже толком не соображая, что берёт. Документы... Лариса полезла в паспортный отдел сумки. Паспорт на месте. Небольшие деньги, карточка банковская. Хоть что-то.
Рядом опустился мужчина лет сорока, с дорожной сумкой и термосом.
— Вы в порядке? — спросил он, кивнув на её тапочки.
Лариса посмотрела вниз. Помпоны размокли и свисали жалкими комками. Она хотела рассмеяться, но получился какой-то всхлип.
— В порядке, — выдавила она. — Спасибо.
Мужчина не стал приставать с расспросами, только протянул термос:
— Чай хотите? Горячий.
Она взяла, отпила. Обжигающий, слишком сладкий, но согревающий. Впервые за весь этот кошмарный вечер она почувствовала что-то похожее на благодарность. Незнакомый человек на вокзале оказался добрее, чем родной муж и его мать.
Вернула термос, прошептала спасибо. Мужчина кивнул и отошёл к табло с расписанием. Лариса осталась одна, кутаясь в халат. Надо было позвонить маме. Сказать, что всё в порядке, что она жива. Но телефона не было.
Она закрыла глаза. В голове проносились картины последних семи лет. Свадьба, куда Евдокия Николаевна пригласила половину города, а мама Ларисы стеснялась своего простого платья. Первый год, когда Гоша ещё притворялся внимательным, но уже начинал показывать характер. Второй год — когда Лариса пыталась найти работу получше, а он запретил, сказав, что она должна быть дома к его приходу. Третий, четвёртый, пятый — серая, монотонная жизнь, где каждый день был похож на предыдущий.
Курсы английского. Вот из-за чего взорвалось. Лариса хотела учиться, развиваться, стать переводчиком. Мечтала об этом ещё в школе, но после девятого класса пошла в торговый колледж — денег на университет не было. А потом встретила Гошу. Показалось, что он даст ей шанс на другую жизнь. Вместо этого он запер её в четырёх стенах.
Утром она поедет в деревню. К маме. Там будет стыдно, больно, трудно. Но там будет свобода. И возможность начать заново.
Лариса открыла глаза. В зале ожидания горел яркий свет, за окнами сгущалась ночь. Она сидела на пластиковом сиденье, в мокрых тапочках, с сумкой на коленях. Одинокая, испуганная, но свободная.
И впервые за много лет почувствовала, что дышит полной грудью.
Через три дня Лариса сидела на кухне в мамином доме, кутаясь в старый вязаный плед. За окном мела метель, ветер свистел в щелях, но внутри было тепло — печка потрескивала, распространяя жар.
Мама поставила перед ней кружку с липовым чаем, присела напротив.
— Не жалеешь? — спросила тихо.
Лариса обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло растекается по телу.
— Нет, — ответила она. — Жалею только, что не сбежала раньше.
Телефон, который мама одолжила ей на время, лежал на столе и периодически вспыхивал уведомлениями. Гоша звонил без остановки первые сутки. Потом подключилась Евдокия Николаевна — писала длинные сообщения о том, какая Лариса неблагодарная и как она пожалеет. Потом появились угрозы — про развод, про то, что она ничего не получит, что они сделают всё, чтобы она пожалела.
Лариса заблокировала оба номера.
— Завтра поеду в город, — сказала она. — На станции требуется кассир. Зарплата небольшая, но для начала хватит. А вечерами буду учить английский сама. В интернете полно бесплатных курсов.
Мама кивнула, провела рукой по её волосам.
— Молодец, доченька. Справишься. Мы, деревенские бабы, не промах.
Лариса усмехнулась. Да, деревенская баба. Евдокия Николаевна этими словами хотела её унизить. Но сейчас они звучали почти как комплимент. Деревенские бабы знали цену труду, умели выживать, не боялись трудностей.
За окном завыла метель. Лариса отпила чаю, глядя на пляшущие снежинки. Впереди было много неизвестности — развод, поиски работы, новая жизнь с нуля. Страшно. Но где-то внутри, под слоями страха и усталости, теплилось что-то новое.
Надежда.
Она положила руку на мамино плечо и улыбнулась. Первый раз за долгие годы — по-настоящему.
Всё будет хорошо. Просто не с Гошей. И не в той позолоченной клетке, которую он называл домом.
А здесь. На свободе.